Карнизов покосился на лакированную мумию в центре музеума, как будто она могла подслушать:
Дело в том, что я хотел бы купить у вас их — братцев...
Купить?.. — доктор Мольтке насупился и посмотрел на Карнизова из-под старческих кустистых бровей.
Поручик отвел глаза:
Я бы дал хорошую цену. Много большую, чем когда-то заплатили вы.
Не пойму, зачем это вам...
Карнизов, разумеется, не собирался говорить старику, что является младшим братом этих уродцев.
Дело в том, что они... они мне нравятся...
Они многим нравятся, молодой человек, — Мольтке язвительно улыбнулся. — Они — центральный экспонат в моем маленьком музеуме. Очень показательный и, согласитесь, впечатляющий, тревожащий воображение экспонат. Эти братцы даже приносят мне некоторую известность. И не только в кругу лекарей. Многие люди приходят посмотреть на них.
И они приносят вам некоторый доход... — догадался Карнизов.
Да, и это для меня, старика, немаловажно.
И все же! — настаивал Карнизов. — Сколько бы вы за них хотели получить?
Доктор Мольтке зло сверкнул на него глазами:
Вещь не продается...
Раздраженно вскинув брови, поручик Карнизов так и не поднял на старика глаза. Пожал плечами и молча направился к выходу.
Старый Мольтке смотрел ему в спину. Доктор чувствовал неловкость за свой столь категоричный отказ. Как всякий хороший врач, он не привык отказывать, он привык давать, приносить — помощь, облегчение, выздоровление. Но уж слишком дороги ему были братцы, и для него было выше всяких сил расстаться с ними.
Несколько потеплевшим голосом старик сказал Карнизову вслед:
А приходить смотреть можно сколько угодно...
Глава 23
Граф Н. был столь любезен, что устроил Милодоре и Аполлону приглашение в Эрмитажный театр. Сделать это было тем труднее, что на тот день ожидалось появление государя в ложе, и многие влиятельные, но не близкие к императорскому дому особы по разным мотивам спешили показаться императору на глаза.
Представление давала французская труппа на французском языке, как это бывало в старину и как это все менее приветствовали ныне франкофобы, или галлофобы, или проще — франконетерпивцы — после восемьсот двенадцатого года. Определенные влиятельные круги боролись против засилья всего французского в русской жизни... Впрочем это не мешало государю и аристократии время от времени посмотреть какой-нибудь легкомысленный французский спектакль — комедию, фарс, — отвлечься от трудов.
Аполлон прежде никогда не бывал в этом театре. И с интересом оглядывал маленький, но весьма величественный зальчик с концентрическими рядами для зрителей, округлую стену, украшенную коринфскими полуколоннами; привлекли его внимание и ниши со статуями, но что за статуи там были, он не рассмотрел, ибо свет был не ярок.
Избранная публика заполняла зал...
Милодора тихонько называла Аполлону придворных и государственных мужей (камергеров, камер-юнкеров, генерал-адъютантов, флигель-адъютантов), а также их блистательных дам, статс-дам, фрейлин, что появлялись в зале. Только нескольких из этих людей Аполлон встречал раньше в свете. От остальных все больше не имел собственного впечатления; они стояли слишком высоко, чтобы такому скромному дворянину, как он, с ними где-то повстречаться; но они стояли слишком близко к сияющему трону, чтобы не быть освещенными и обсуждаемыми, — и верно, многих присутствующих в зале Аполлон видел впервые, но слышал о них чуть не каждый день.
Ждали государя, который несколько запаздывал. Впрочем публика по поводу этого опоздания не волновалась; опоздание венценосной особы — явление обыкновенное.
Аполлон невольно обратил внимание на дам. Многие из них были хороши и молоды (некоторые высшие сановники привели своих прекрасных дочерей); все исключительно нарядно и со вкусом одеты...
Но, Господи! Как же великолепна на их фоне была Милодора! Как она была свежа!..
Наконец появилась августейшая чета.
Легкий шумок пробежал по залу. Дамы и их кавалеры оживились. Удостоиться внимания государя на людях — для любого великая честь; удостоиться мимолетного взгляда, дружеского слова, даже случайного прикосновения... Царица была, как всегда, обворожительна; царь выглядел несколько бледным и усталым, будто что-то тревожило и угнетало его — его, практически властителя всей Европы.
Но, появившись в обществе, государь был щедр. Он не скупился на мимолетные взгляды и даже дарил некоторых знакомых дам улыбкой, а их кавалеров — дружеским словом.