Самым примечательным в камере были стены — кирпичные, с отсыревшей отпадающей штукатуркой, пестреющие надписями. Надписи — явно сделанные в темноте — шли вкривь и вкось, наезжали друг на друга, то растягивались широко, то сжимались в гармошку. Некоторые из надписей можно было разобрать. Такие непохожие судьбы угадывались за ними: «Брат, брат! Почему ты не заберешь меня отсюда?», «Будь проклят тот, кто считает меня подлецом...», «Мне приснилось, что не выйду отсюда. Так ли это?». А была надпись, особенно поразившая воображение Милодоры. Не иначе, нацарапал эту фразу человек, дошедший здесь до безумия: «Так легко на сердце, когда в него смотрит Бог»...
Милодора представляла себе этого человека. У него было умиротворенное лицо. Разум его пошатнулся, но душа, счастливая душа, освободилась; душу, которая умеет летать, не запереть ни за какими железными дверями. Милодора думала не раз, что примеру этого сумасшедшего разумно последовать: и представляла свою душу парящей над городом, над Васильевским островом, над домом... Это даже как будто приносило облегчение, отвлекало от тяжелых мыслей... А может, этот человек не был сумасшедшим? Может, наоборот, он был очень умен и совершенно в себе?... Как бы то ни было, слова его, нацарапанные на стене (должно быть, ложкой), стали для Милодоры подобием некоей отдушины.
Милодора прислушивалась к своему сердцу, старалась понять, смотрит ли в ее сердце Бог... И ей казалось, что смотрит.
В сердце ее не было сомнений, страха; в сердце своем она не находила и злобы — на того же поручика Карнизова, что с солдатами вломился к ней в спальню, произвел обыск и привез сюда. Бог, который смотрел ей в сердце, велел прощать. Милодора удивлялась и радовалась тому, что прощать ей было нетрудно.
Но ужасно досаждала сырость. Все время, что Милодора провела здесь, сырость мучила ее. Милодоре постоянно было холодно. Она куталась в какие-то тряпки, что обнаружила на кровати, но и тряпки были сырыми и совсем не согревали. Единственное спасение было — свернуться калачиком, чтобы тело занимало в этом сыром пространстве как можно меньший объем и не теряло тепло, которого оставалось, увы, все меньше, — Милодора чувствовала это. Она лежала без движений часами, она углублялась в свои грустные мысли, и из этого состояния ее выводили либо бой часов в коридоре, либо холодная капля, сорвавшаяся на лицо с потолка, либо мыши, не поделившие на столе хлебную корку и поднявшие визг.
Никто не сказал Милодоре, почему она здесь. Никто ни о чем ее не спрашивал. Солдат, приносивший еду, молчал. Уже когда он пришел во второй раз, Милодора заговорила с ним, она хотела узнать, в чем ее обвиняют и долго ли собираются здесь держать. Солдат все молчал, даже ухом не повел. «Если вы будете молчать, я не притронусь к еде», — пригрозила Милодора. Солдат взглянул на нее насмешливо: «Не положено»... Это был единственный ответ, до которого он снизошел. И сколько бы Милодора с ним ни заговаривала, он больше не проронил ни звука.
Только на четвертые сутки, когда Милодора уже чувствовала себя вконец измученной сыростью и холодом, исходившими от стен и каменного пола, когда она готова была стучать руками и коленками в железную дверь и звать кого бы то ни было, могущего объяснить ей, за что ее тут держат, дверь со скрипом отворилась, и солдат сказал:
— Приказано: на выход.
Кутаясь в свои тряпки и стуча от холода зубами, Милодора встала с кровати и вышла в коридор. Здесь ей показалось много теплее, и Милодора невольно посмотрела на солдата с благодарностью. Но наткнулась на каменное лицо.
Милодора спросила:
—Как вас зовут?
—Не положено... — солдат прикрыл железную дверь. — Теперь идите вперед.
Идти Милодоре было трудно; все тело ее закоченело, ноги плохо слушались. Милодора шла медленно, придерживаясь рукой за стену. Солдат оставался позади.
Они прошли по коридору до двери под номером «2».
—Здесь, — солдат остановил Милодору за локоть.
Кивнув на дверь, он стал на часах.
Милодора вошла.
Она оказалась в комнате точно такой же, как та, в которой ее все это время содержали, но только в светлой (хотя и с зарешеченным окном), теплой и сухой, с чистыми выбеленными стенами. За дубовым резным столом, крытым сукном, сидел поручик Карнизов. Позади поручика на стене — портрет государя-императора Александра. Государь, отличавшийся мягкими чертами лица (и, как поговаривали в свете, тяготившийся этим; еще в юности он не скрывал, что хотел бы иметь брови вразлет, хищный нос и тяжелый мужественный подбородок), был изображен здесь строгим и даже жестким. В силу этого Милодора едва узнала его. Карнизов под этим государем был — серая мышь.