Аполлон с удовольствием отметил, что чернила на кончике пера у Карнизова высохли.
—Неужели вы верите, что узнаете от меня больше, чем от Остероде?
—А разве нет? — теперь глаза поручика смотрели нагло; поручик, как видно, понял, что из Аполлона ему ничего не выудить, и, должно быть, просто издевался.
Аполлон поднялся:
—Это можно было понять еще там, в театре. Или здесь — на ступеньках крыльца.
В лице Карнизова мелькнула тень:
—Молчанием вы не поможете госпоже Шмидт.
—Главное — что не причиню вред...
—Вызывающим поведением можете и причинить.
—Значит, вы пристрастны?
—Я всегда пристрастен, когда речь заходит о судьбе отечества. И горжусь этим.
—А я не уверен, что вы, сударь, верно истолкуете уже сказанное мной.
—Вы забываетесь!...
—Ничуть. Сказанное во благо не используйте во вред... Считайте, что это моя просьба, — с этими словами Аполлон вышел из зала.
Поручик еще некоторое время смотрел тяжелым взглядом на дверь, потом процедил злобно: «Каков умник!» и, скрипнув зубами, смахнул со стола стопку чистых листов. Листки порхнули стайкой белых птиц и далеко разлетелись по полу — так велика была досада поручика.
Глава 28
Каков умник!» — еще колола Карнизова мысль четверть часа спустя, когда он, взяв экипаж, ехал к доктору Мольтке.
Поручик уже несколько дней чувствовал себя плохо — не то чтобы страдал от какого-то недуга, а ощущал некое внутреннее беспокойство или неудовлетворенность. Или был как бы не в ладах с самим собой. И даже сознание того, что Милодора — эта гордячка, которая так откровенно пренебрегала им, — теперь в его руках, не приносило как будто той радости Карнизову, какую, как казалось прежде, должно было принести. Впрочем и в номере четырнадцатом, как и в каземате, Милодора оставалась гордячкой и пренебрегала поручиком настолько, насколько зависела от него. С одной стороны, его это сильно раздражало, уязвляло его гордость и ранило самолюбие, с другой — подогревало; сей плод все еще представлялся ему чужим, а потому более вкусным и желанным; радовала мысль, что он запустил руку в чужой сад, и все сложилось так, что ни один сторож не сможет ему помешать — пожелай он вкусить того запретного плода. А он пожелает, непременно пожелает... И вкусит прекрасной мякоти, но сделает это медленно, с глубоким осознанием действа — смакуя...
Карнизов знал по опыту: дабы обрести покой и внутреннее равновесие, надлежало побыть хоть немного наедине с братцами.
... У крыльца знакомого дома он отпустил экипаж. Дернул пару раз за шнурок колокольчика.
Доктор Мольтке, как всегда, не спешил. Старый скряга, видно, экономил на прислуге: сколько Карнизов помнил, Мольтке всегда сам открывал ему...
И на этот раз повторился прежний ритуал: Мольтке приоткрыл дверь и, пока поручик не сунул ему в щель ассигнат, упорно не узнавал гостя. А потом старик тащился вслед за Карнизовым по крутой деревянной скрипучей лестнице и бормотал (скорее для себя, чем для Карнизова):
— Если б не музеум, я давно сидел бы на паперти среди этих нищих калек...
Поручик, занятый своими мыслями, не заметил, где Мольтке от него отстал. Скорее всего, поручик опять захлопнул дверь у того перед прозрачным носом.
Карнизов так спешил на встречу с братцами, что не обращал внимания на все остальные препараты, представленные в музеуме. Он подошел к знакомой круглой банке и вздохнул с облегчением. С той минуты, как поручик опять увидел братцев, волнения его сошли на нет, и ему стало казаться, что и воздух вокруг посвежел, и мир будто раздвинулся.
Карнизов охватил банку ладонями и стоял так несколько минут.
Банка была холодная... Ближайший из братцев мутными глазками цвета окисленного свинца смотрел на поручика. Карнизов улыбнулся братцу и протер платком пыльное стекло.
Тут Карнизову почудилось, что и братец ему улыбнулся. От этой тихой, но жуткой улыбки у поручика даже похолодело на сердце, и он невольно отпрянул от банки. Но потом сообразил, что улыбка, какую он видел, — не более чем оптический эффект; банка-то ведь круглая...
Карнизов снова приблизил лицо к банке. Братец улыбнулся, как и в первый раз...
Сердце у поручика забилось учащенно. Он прижался лицом к стеклу, он теперь видел братца близко-близко. И он понял, что братец живой... Во всяком случае живыми были его глаза, которые смотрели серьезно, сосредоточенно — будто в самое сердце Карнизову, даря ему успокоение. В какой-то момент Карнизову даже показалось, что братцы пришли в движение и тоже приблизились к нему, и ближайший из братцев — тот, с сосредоточенными глазами, — прижался личиком к стеклу с другой стороны. Карнизов от волнения сглотнул слюну, но волнение его длилось недолго, поскольку от братца исходили успокоение и уверенность. И они скоро стали успокоением и уверенностью самого Карнизова.