Братцы Карнизова — его тайное божество — поддерживали, дарили силы. Мутные свинцовые глазки отличались способностью внушать. И они внушали, что Карнизов велик и силен, что он держит весь мир в своих ладонях, и что у них, у братцев, большие надежды на него... Он далеко продвинется по службе, если будет тверд и настойчив, если не будет подвержен сомнениям. Он добьется многого, если научится брать все, что хочется взять, независимо от того — можно или нельзя. Хочется или не хочется — это много важнее, это главное... потому что Карнизов не один... потому что в нем живут и его братцы... живут... живут... хотят... хотят... У них мутные глазки, которые хотят увидеть бесконечный солнечный мир за пределами банки; у них сморщенные ножки, которые хотят побегать по мягкой росной траве; у них маленькие цепкие ручки, которые хотят брать, брать все, что ни возьмется; у них вздутые сине-зеленые животики, никогда не знавшие насыщения... На кого им, братцам, еще положиться, как не на него, на Карнизова?...
Поручик поймал себя на том, что любит этих братцев. Ощущать это чувство (признак слабости или силы — он еще не решил) было внове для Карнизова. В жизни своей он никого не любил; желать — страстно, безумно желать, — да, желал; например, Милодору. Но любви не испытывал никогда. Ведь любовь — это когда открытое сердце, а у Карнизова сердце всегда было закрыто.
Карнизов не любил даже свою мать... Даже из благодарности, что она дала ему жизнь. На мать он всегда смотрел с некоторым пренебрежением; в детстве скрывал это свое отношение, потому что исключительно от матери зависел; а став на ноги, стал пренебрегать матерью открыто. Мать докучала ему своей юродивой любовью. Ее любовь требовала ответа, а ответное чувство унизило бы Карнизова в его глазах и размягчило бы его сердце. К тому же Карнизов довольно рано понял, каким классическим способом зарабатывала его матушка на жизнь; она была совсем падшая, слезливая женщина, на которой останавливали взгляд разве что пьяные грязные мужики. Любить такую для Карнизова было равносильно тому, чтобы опуститься до этих презренных похотливых мужиков. А он, не лишенный с детства честолюбия и стремления к власти, рисовал себе не какое-нибудь безвестное будущее где-то на завалинке или в пыльной подворотне. Уже в отроческие годы Карнизов подумывал о пути наверх — где светлее, теплее, сытнее и чище. И этот путь он начал с нелюбви к матери. Потом мать подевалась куда-то...
А Карнизов так и не научился любить; когда мог научиться, не встретил достойного предмета; а когда встретил достойный предмет, умел только хотеть (до мучительного страстно) и брать. Потому его крайне удивило то трепетное нежное чувство, которое шевельнулось в нем по отношению к уродцам-братцам — хоть и не живым...
Поручик прижался лбом к холодному стеклу банки и, с любовью взирая на братцев, прошептал:
— Потерпите немного. Мне сейчас некуда вас взять. А потом я заберу вас к себе. Я воздвигну вам храм, которого вы достойны. Вы — мое божественное выражение. Я — ваш низкий брат. Я — ваши ноги и ваши руки, коими вы управляете. Все эти годы мне не хватало вас. А теперь я силен, я ощущаю родство свое с божеством... И этот мир будет принадлежать нам...
Тихие слова эти, весьма напоминающие клятву, привели поручика в восторженное состояние. Примерно такое состояние он испытывал, когда душил белую собаку, когда склеивал и расклеивал окровавленные пальцы... Иного состояния — дарящего большее удовольствие, чем это, — поручик никогда не испытывал. Но подозревал, что оно возможно, и надеялся, что скоро он испытает его, — ведь Милодора уже полностью была в его власти...
Карнизов еще с полчаса мысленно советовался с братцами. Продвижение его по службе существенно ускорилось бы, повали он такого крупного и хитрого зверя, как граф Н. Однако не так-то легко к графу подступиться тому, кто остерегается даже взглянуть на него косо — пусть и трижды гений сыскных дел. Остероде обвиняет графа во многих смертных грехах, приписывает ему весьма крамольные речи, от которых у государя, услышь он их, волосы стали бы дыбом... Но что такое Остероде? Сбивчивые, иногда путаные, порой противоречащие друг другу объяснения его на шестидесяти листах отличаются ли чем-нибудь от плодов фантазии перепуганного насмерть человека? Дурак тот висельник, который и в последнюю секунду не пытается вывернуться из петли. Быть может, и Остероде выворачивается, обеляется, очерняя других. А граф... Одолей Карнизов графа — персону, приближенную к государю, — поднимется высоко и быстро; но ежели графу удастся доказать свою преданность государю и представить дело в выгодном себе свете (а у него для того немало возможностей), Карнизову не поздоровится, Карнизов потеряет тогда все, чего добился многими годами усердной службы. Уж граф шевельнет пальцем смешать его с грязью. Тогда не то что не отряхнешься — не поднимешься...