— Господин... — Милодора закашлялась, — поручик... Верните меня обратно в номер...
— Отчего же! Мы должны еще побеседовать о графе.
—Мне плохо. Нет никаких сил... Потом...
Поручик расценил ее слова по-своему — как обещание.
— Что ж! Потом — так потом. Нам ведь с вами спешить некуда. Найдем часок обсудить серьезные вещи, — и он позвонил в колокольчик; вошедшему седоусому солдату пренебрежительно бросил: — Уведи ее, любезный...
У Милодоры все сильнее болело в груди. Ее душил кашель. Вряд ли это был нервный кашель — от известия о смерти Аполлона. Иначе ее не бил бы озноб.
Милодора куталась в тонкую скатерть, но это нисколько не согревало и не спасало от сырости. Милодора грезила... То ей представлялось, что на край постели присаживалась мать и несла какую- то чепуху по-французски — о тесемках, оборочках и рюшах,— говорила, что хочет видеть свою дочь белошвейкой и тогда будет ею горда; то будто в углу сидел на стуле старый муж Федор Лукич Шмидт, ставший перед смертью совсем развратным; Федор Лукич сладенько улыбался, подмигивал и непристойными движениями давал Милодоре понять, чтобы она скинула с себя эту дурацкую скатерть и все одежды, какие были, и продемонстрировала свою прекрасную наготу...
— Мне холодно, — жаловалась Милодора. — Затопите печь...
— Не положено, — старик Шмидт улыбался во всю ширь беззубого рта.
— Тогда дайте одежду.
— Не велено.
— Но от земли тянет сыростью, — Милодора никогда ни о чем не просила этого вредного старика.
А Аполлона не было...
Милодора кашляла и плакала от боли в груди. Она видела того молодого солдата, что согласился передать Аполлону записку. Солдат поил ее кипятком. Кипяток пах какими-то древесными почками или корой.
Милодора жаловалась и ему:
— Мне холодно. Затопите печь, солдат...
— Не положено... — тихо и с оглядкой отвечал солдат.
— Но я умру от холода.
— Нет, кипяток согреет. Пейте...
Она пила, обжигая губы.
Мать все делилась впечатлениями о Париже, старый супруг в углу все делал непристойные знаки. Солдат придерживал кружку с процарапанными буквами «А. Р.». Не было только Аполлона.
— А Аполлон? — загорелись глаза у Милодоры. — Вы передали ему записку, солдат?
— Тише, тише... — испуганно оглядывался солдат.
Милодора посмотрела на него с укором:
— Вы обманываете меня. Вы не передали записку. Он же умер.
— Кто умер? — не понимал солдат. — Я передал... Молчите!
И он опять подвигал ей кружку с кипятком. А она пила и кашляла.
— Господи! Я скоро умру... Вы не передали, солдат... Я совсем одна...
Не было в номере ни матери, ни старого супруга, ни солдата. И никаких иных видений не было. Только — холод.
— Затопите печь... — стонала Милодора и металась в жару.
За дверью совещались два голоса. Один настаивал, что следует доложить господину поручику и отправить в Обуховскую больницу. Другой отвечал, что все обойдется, что «бабы живучи — стервы», «а ты знай свое; начальство не любит, когда в их дела нос суют».
Глава 30
Застило небеса вороново крыло...
Был день, светило холодное предосеннее солнце, и оно слепило глаза, но на сердце царила ночь. Будто ворон — чернее черного — пролетал над городом и остановился в небе, раскинул крылья. И теперь этот ворон с мрачным лиловым глазом правил миром.
— Кар-р!... — ворон поводил головой, а затем добавлял хрипло: — Кх-кхар-р-р!...
И переставал веять ветер, и не текли воды реки, умирал город, гасло солнце.
— Кхар-кар-р-р!...
И умирала надежда, и останавливалось сердце Аполлона.
Ворон царил...
Аполлон с утра стоял на площади перед императорским дворцом и вглядывался в темные окна, в темный фасад. Ворон сидел на одном из карнизов и удивленно смотрел на Аполлона. А может, это был не ворон; быть может, там был вылеплен герб — далеко, не разглядеть...
За полдня неподвижного стояния Аполлон устал, но был полон решимости добиться аудиенции государя. Аполлон намеревался стоять здесь и день, и ночь, и, если понадобится, еще день и ночь — пока хватит сил, пока не упадет, пока не умрет... Это было унижение, конечно, великое унижение — стоять здесь столбом на виду у всего города, на виду у остроязыких придворных, но иного выхода, иного способа добиться аудиенции и тем помочь Милодоре Аполлон не видел. Ради Милодоры он готов был не только унизиться, но и жизнь отдать. Он никогда не унизился бы — зайди дело о его собственной персоне (так и правитель «Священной Римской империи германской нации» Фридрих I Барбаросса счел возможным унизиться перед папой Александром не для собственного блага — император, гроза Европы); мелкопоместный русский дворянин позволил себе унизиться от отчаяния, дабы сохранить жизнь любимого человека.