В глухую ночь зажёгся одноэтажный дом, зажёгся снизу, как огромный костёр, грохоча огнём и пахнущий дымом и сажей. Воды не было тогда в Одессе: водовод не давал тогда воды из Днестра, и пожарные, разбивая крюками и топорами соседние деревянные пристройки, ликвидировали пожар. Дом должен был сгореть. Отряд милиции встал вокруг, не пуская интересующихся жителей близко к пожару. Заходилась кучка погорельцев в белье.
В это время появилась в окне первого этажа чёрная ладная и знакомая фигура с небольшой сумкой через плечо. Фигура сделала приветственное движение для толпы вокруг.
- Это Петька Клин! – закричали голоса оттуда. - Здрасьте, Петька Клин!
Приблизившаяся милиция и патруль красноармейцев не задумываясь открыли беспорядочную стрельбу по силуэту воровского героя.
Петька Клин исчез, но снова коротко появился в окне, чтобы показать толпе, что ему ничего не сделалось. Рёв радости и похвалы был ему ответом и не умолкал долго, хотя Петька исчез в глубине покоев.
Неизвестно, сам ли он поджёг этот старый деревянный дом, явился ли на пожар, чтобы «купить» кое-что для себя? Может его звало зрелище и удивление толпы? В любом случае на его судьбе отражалось клокотание сотен удивлённых голосов и это была самая сладкая музыка для него. В покоях было полно дыма, но Петька, не зацепив ни кресла, ступал мягко, умело находил самое ценное и бросал в мешок. Ещё несколько минут, и он имел намерение через чердак подняться на крышу, а оттуда на другие, и исчезнуть.
Солдаты перестали стрелять и хмуро смотрели в огонь и дым, раздражённые ругательствами и насмешками обрадованной толпы. Наконец командир патруля, тихо поговорив с начальником милиционеров, обратился к патрулю с восклицанием:
- Смирно! Кто хочет добровольно идти ловить Петьку Клина? - и напомнил о денежной награде и о служебном повышении. – Пусть выступит вперёд.
Ни один из солдат не выступил: все молча смотрели, как огонь, уничтожив дверь партера и рамы окон, лизал первый этаж.
- Значит ты пойдёшь, - коротко указал офицер на первого из ряда солдата, высокого и щербатого рыжего. Тот выступил бледный, снял шинель и, не сводя глаз с пылающей двери, пошёл прямо на неё, как лунатик. Дерево шипело, трещали срубы, пламя отражалось на медных касках пожарных. Однако едва рыжий вступил в проём двери, как большая балка, искрясь в дыму мелким пламенем, упала на несчастного, раздробив ему череп. Одежда его сгорела сразу; обугленная чёрная кожа скворчала и лопалась, обнажая красные мышцы. Руки и ноги начали корчиться. Мышцы живота и хрящи рёбер пережглись, начали распадаться суставы. Женщины в толпе вскрикнули.
Офицер стоял, ничего не говоря, у застывших в напряжении солдат, - и на этот раз Петьке видно было суждено уйти.
Тогда, словно одержимый бешенством, с взбаламученным лицом продрался сквозь ряды милиции невысокий блондин и встал перед офицером.
- Я достану Петьку Клина! - крикнул он, а его белесые ресницы дрожали и бесцветное смятое лицо было осмысленно переполнявшей его глубочайшей, поскольку почти беспричинной ненавистью.
Офицер повторил ему слова о награде и дал револьвер. Мацан (ибо это был он) не взял ничего, он смерил намётанным глазом горящий дом и вдруг, бросившись вперёд, как голодный зверь, начал выцарапываться по желобам и опорам на крышу дома. Горячее железо жгло ему руки, желоба не раз отламывались под его тяжестью, но он лез упрямо и приближался к цели.
Толпа замолчала. По правой и по левой стороне стояли сотни людей, запрудив длинную улицу.
Наконец Мацан встал на крыше, однако все молчали, всматриваясь в его силуэт. Начальник патруля взял папироску, постучав ею о металлический портсигар.
Почти одновременно с немного растерянным силуэтом Мацана вынырнул второй силуэт, виноватый, решительный, напряжённый. Вынырнул, положил награбленные вещи, и два врага бросились друг на друга. Не дрались на ножах: душили друг друга, царапали ногтями, кусали взбешённо и слепо. Вокруг сотни голов качались в такт их борьбы. Офицер как стал с не зажжённой папироской, так и остался стоять.
Петька Клин был немного меньше своего противника, но жестокость, скорее какое-то право на жестокость наполняло радостью всё его тело. Он чувствовал, что его враг слабеет, и с проклятиями бессмысленно и неосознанно тащил Мацана на край крыши.
Там и повисли они: две чёрные фигуры, облитые красным заревом, безликие и бесчеловечные, иногда показывая белые немилосердные клыки.
Мацан упал. Петька давил на его грудь коленом, духота лишила поверженного чувств, — слепой, глухой и беспамятный полетел он на горящие балки и доски.