– Ладно. Но вы узнайте у Эллы, где они жили восемь лет назад.
– Хорошо, хорошо! Обязательно.
Домой шел Богдан Петрович, напевая. Раньше он постоянно напевал, от пения только польза: настроение улучшается, положительные вибрации способствуют восстановлению организма. Однако холодно – осень шагает к зиме, хотя солнечно, но солнце совсем не греет. Он ускорил шаг, вскоре был дома. В прихожей стояли коробки, которые Артем обклеивал скотчем.
– Дядя Богдан, а я тебя жду. Дашь ключи от тачки? Мне нужно коробки отправить багажом.
– Извини, ключи утащил. Держи…
Артемка на лету поймал ключи, а Богдан Петрович отправился на кухню, которую украсила собой Эллочка, ей тоже понравилось быть женой. Смешные дети, он все равно видел их детьми, которые начали играть во взрослые игры. В сущности, пусть это будет игра – какая разница? Лишь бы она стала длиною в жизнь, ведь и так случается. Элла переворачивала на сковороде оладьи, улыбнулась ему. Богдан Петрович, принявший с утра на грудь, оказывается, страшно проголодался, он уселся на стул и потянулся за готовым оладушком. Элла сразу поставила перед ним тарелку и сметану. Уминая новый вид блюда, освоенного девушкой, он спросил, чтобы опять не забыть об обещании, данном Чекину:
– Детка, а где вы жили восемь лет назад?
– Восемь лет? – задумалась она. – Мне было двенадцать… На Урале. Тогда был еще жив дедушка.
– Дедушка? Помню… что-то Сати рассказывала про дедушку…
– Он нас воспитывал. Я его страшно боялась.
– Боялась? – изумился Богдан Петрович. Ему трудно представить, что внучка боялась своего деда. – Почему боялась?
– Не знаю… Но когда я слышала его шаги, забивалась в дальний угол, чтобы он не нашел меня. У нас был большой дом – больше, чем сейчас у Сати, его охраняли, но мы с сестрой не общались с этими людьми. Там имелось много мест, где можно спрятаться. Например, под крышей… под лестницей… в нишах…
– И все же мне непонятно, почему ты боялась его.
– Он не любил меня.
– Детка, ты не ошибаешься?
– Нет-нет, не ошибаюсь. Не любил. Он был похож на коршуна – такой же кривой тонкий нос, такие же глаза-колючки… губы у него были всегда с опущенными вниз уголками. Никогда не улыбался, никогда. Для меня была мука сидеть с ним за одним столом, я старалась всячески избегать застолий. К нам никогда не приходили гости, никогда… Только иногда какие-то мужчины заезжали к дедушке, он уходил с ними в свое крыло, куда нам с сестрой запрещалось заходить.
– Понял, твоя жизнь состояла из «никогда», – пошутил он.
Элла очень серьезно на него посмотрела безупречно прекрасными темными глазами, которые подернул туман воспоминаний, оттого грустными, и тихо сказала:
– Да. Моя жизнь там состояла из слова «никогда». Я даже в общую школу не ходила, ко мне привозили учителей.
– Домашнее обучение дорого стоит. И при всем при том дед не любил тебя?
– Не любил.
– А Сати?
– С ней он проводил много времени, но любил ее… не знаю. Мне кажется, дедушка никого не любил.
– Ну и что с ним случилось?
– Он умер почти семь лет назад. Онкология. Все имущество завещал Сати, я же идиотка…
– Не говори так. Никакая ты не идиотка, тебе неправильно поставили диагноз. Опять не веришь мне? Мне, величайшему доктору из всех докторов?!
Богдан Петрович рассердился не на шутку, хотя именно шутил, но девочка не умела отличать шутки от серьеза. Он отодвинул от себя тарелку, отвернулся, уложил локти на стол и пыхтел. Элла присела на вторую табуретку, положила свою ладошку на его запястье и поспешила заверить:
– Я вам верю, верю. Вы самый хороший, добрый, честный человек, мне такие замечательные люди не попадались.
– Потому что ты сидела дома. Изоляция прекрасная почва для неврозов, поэтому тебя накрывало, как ты говоришь. Тебе нужны были люди, общение, знание внешнего мира.
– Да, мне трудно сейчас все переиначивать… трудно привыкнуть ко всему-всему новому… Но мне эта другая жизнь нравится. Только Сати я обидела, а она такая хорошая… я очень люблю ее.
– Нет, милая, ты не обидела ее, не запускай вину в свою красивую головку. Просто ты выросла, Сати должна это понять и принять.
В кухню ворвался Артемка в куртке, схватил оладушек, засунул в рот, жуя, предупредил:
– Я поехал. Вернусь к обеду, если успею.
– А позавтракать? – расстроилась Элла.
Юный муж вытер тыльной стороной ладони губы, чмокнул жену в щечку и ринулся на выход, до них долетел его голос:
– Потом! У вас горит сковородка…
Хлопнула входная дверь, а Элла подхватилась: точно – сгорела партия оладий. Богдан Петрович оставил девочку бороться с дымом, а сам ушел в кабинет и позвонил Чекину: