Она встала и поспешила в подвал. Раб спал на стоявшем в камере лежаке и сон его, похоже, был крепким, он не услышал звука открывшейся двери, не почувствовал, что кто-то вошел. Но голос, которым прозвучало: «Вставай!», выдернул его в реальность резко, безжалостно.
– Поцелуй меня! – он хмыкнул, подошел к девушке и чужой запах с нотами полыни и лавра, сразу ударил в нос. За несколько месяцев он хорошо изучил ее предпочтения, и чаще всего это были белые цветы: жасмин, флердоранж, магнолия со свежими нотками цитрусовых или морского бриза. Она использовала духи в зависимости от времени года, настроения, события.
Наклонив голову набок, взяв ее за плечи и внимательно посмотрев в глаза, Мильтиад произнес тихо, почти шепотом, следя за ее эмоциями:
– Я ваш раб, госпожа, но в вас сейчас говорит обида, а потом вы обо всем пожалеете. Я не буду вас целовать!
В ее руках не оказалось ни кнута и ни плети.
Звонкая пощечина обожгла кожу:
– Как ты смеешь?! Я сказала «Целуй!» – он взял ее руку, которой она его ударила и трепетно прикоснулся губами к покрасневшей ладони.
Заговорил нежно, голосом, которым убаюкивают маленьких детей:
– А теперь, уходите. Подвал не место для знати, если только вы не собираетесь прямо сейчас наказывать меня. Ночь на дворе, и я бы посоветовал отложить всё на утро. Вы устали, вам нужен отдых.
Он любовался ее пылающими гневом глазами, ее настоящими чувствами, не скрытыми за маской хозяйской надменности. Сейчас она была живая, как никогда. Живая и уязвимая. Стрела желания давно нацелилась в небо, стоять рядом и не сорваться, – невыносимо трудно. Он развернулся, подошел к лежаку и устроился на нем лицом к стене, гадая: ударит или нет, раба, за дерзость?
Не ударила. Двойной отказ ошеломил, впервые заставив задуматься не только о себе и своих прихотях. Ярость сменилась непониманием и странным для нее желанием разобраться в произошедшем.
– Почему? – она произнесла это вслух, а он не ответил, не прислушался, не уловил смену ее настроения.
Зря! – понял, когда было поздно. Быстрые шаги, хлопнувшая дверь, почти бег и оглушившая тишина. И хоть на замок она его не закрыла, он не пошел следом, решил, – ей нужно побыть одной, но лучше бы догнал, поговорил.
Ворвавшись в свою комнату она начала крушить все подряд. Все что попадалось под руку, оказывалось на полу: вазы с цветами, настольные лампы, картины, статуэтки, покрывала. Слезы душили. Мир из привычного стал враждебным, чужим.
– Вон! – прогнала, заглянувших проверить происходящее дежурных, услышавших шум. Они благоразумно поспешили ретироваться за дверь. Злость осталась на полу разбитыми и растерзанными вещами, из глаз хлынули слезы. Обида сжигала любовь к Рекнору. Как он мог так поступить? Растоптать, унизить.
– Ненавижу! – выкрикнула она и рухнула на кровать.
Вошедшие утром рабыни пришли в ужас от масштабов ночного бедствия. Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить заснувшую лишь к рассвету хозяйку, быстро наводили порядок. К ее пробуждению не осталось и следа от разгрома, комната сияла свежестью и чистотой, но Софире сразу нашла к чему придраться, досталось всем и ничего не подозревавшей Нирае. Порядок был наведен до ее прихода, а об остальном она не догадывалась. Но Софире нашла время ее просветить, ей хотелось выговориться. Кому, как не компаньонке? И хоть Нирая была согласна с ней не во всем, ей пришлось поддакивать госпоже и выражать сочувствие.
После обеда зашла Дафна, подруги договаривались прогуляться в Чутогском парке, ближайшем к дому и имевшем больше теневых мест, чем, например, Ротондный парк. Нирая заметила, что хозяйка пересказывая историю своей подруге, ни разу не упомянула о роли Мильтиада в произошедшем, жалуясь лишь на Рекнора и выражая желание поставить неизвестную невесту на место. Попытка Дафны защитить элла Эфелькариса обернулась против нее же и во время оставшегося пути, спорить дальше она не решалась.
*****
На третий день в дом Рониверисов приехал художник, присланный Аурелией, и Демидру пришлось несколько часов провести позируя для портрета. Скоро все в столице и за ее пределами будут знать законного наследника в лицо. Сантолион, следя за процессом, дважды заставил Лину сделать массаж своему господину: размять ему шею и плечи. Демидр не стал возражать отцу в присутствии постороннего человека. Но стоило тому удалиться, он не смог промолчать: