Из глаз девушки брызнули слезы, которые она так и не смогла удержать, хотя очень старалась.
Теперь Орестис был уже не молод, но до сих пор достаточно силен. Нирая не знала его точного возраста, но по её мнению ему было за семьдесят. Кристально-белая завораживающая седина, вызывавшая удивление многих своей необычностью не вязалась с карими, почти чёрными глазами, столкнувшись с которыми человек ощущал себя ничтожеством, настолько ледяным и одновременно испепеляющим душу был этот взгляд из под густых, широких, потерявших первоначальный цвет бровей. Она боялась его до смерти с первой секунды, никогда не поднимая глаз, но ощущая его на коже, словно он выжигал на ней очередное клеймо. Боялась взгляда, но не хозяина, находя в себе силы снова и снова отказываться от той участи, для которой он её приобрёл. Противостояние длилось уже неделю, все ночи Нирая провела в одиночке, но она не собиралась сдаваться.
Заперев девушку в подвале, Орестис полулежал на софе в одном хитоне, а рабы массировали его ноги и умело растирали тело. Горячие мужские руки всегда были ему приятны, ведь массаж мужчины делали лучше, к тому же после их сильных, разминающих мышцы движений, лёгкие касания женщин чувствовались особенно прохладными и нежными. Он любил этот контраст.
Абсолютно обнажённые рабы и рабыни, расположившись перед ним на мягком, белом, шёлковом покрывале, расшитом золотыми розами и занимавшим половину залы, руками и языками ласкали друг друга, стонали и извивались от удовольствия и желания, не смея получать оргазм, пока господин не позволит. К рабам он относился довольно сносно, лишь эта новая рабыня не понимала своего счастья.
Секс Орестис воспринимал как искусство, как живые картины, как завораживающее театральное действие, которое можно испортить и лишить таинственной привлекательности одним прикосновением или лишним словом. Поэтому каждый вечер заранее тщательно готовился. Господин сам отбирал участников и выбирал для них дорогие одежды, плавно стекающие вниз под музыку во время группового стриптиза. Дальнейшее действо продолжалось у двух барабанов с карточками, вытащив которые каждый получал свою роль. Цвет карточек указывал на пары, а их содержание на обязательные позы для очередной «постановки». Взмах руки господина в сторону одной из пар заставлял рабов замирать на время, давая возможность хозяину насладиться красивым моментом: изгибами тел и страстью, что витала вокруг. Заслужившие такую паузу, под занавес «спектакля» получали в награду разрешение кончить и поблагодарить господина за оказанную им милость. Остальные занимались уборкой.
Орестис прикрыл глаза, глядя на всё в узкие прорези век и мысленно перенёсся в прошлое.
Невеста дрожала от страха, боясь взглянуть на мужа во время всей брачной церемонии и после, когда переступила порог его дома.
– Раздевайся! – Сухо бросил ей муж, всё ещё пылая праведным гневом, – твоё место отныне там! – И он указал на бархатное кресло, стоявшее напротив, за покрывалом, на котором сидели нагие рабыни. Заметив, что жена мешкает, он приказал служанкам помочь госпоже. Девушка разразилась рыданиями, на которые никто в этом доме не обращал ни малейшего внимания.
Увидев, как жена вздрогнула от прикосновения обнажённого тела к обшивке кресла, Орестис улыбнулся и громко, во всеуслышание произнёс:
– Как я и обещал твоему отцу, ты будешь услаждать мой взор и взоры моих гостей, но я сам никогда не прикоснусь к тебе и не позволю никому из мужчин этого сделать. Для меня ты – бесценное произведение искусства, которое нужно надёжно охранять и можно лишь любоваться. Ты слишком красива, дорогая жена. И знай, любому мужчине, посмевшему даже слегка дотронуться до тебя, я лично отрублю руки, а при надобности и другой недостойный орган.
Девушка съёжилась, но не посмела противоречить, слишком боясь своего мужа. При нём она даже думать о чём-то страшилась, настолько он её пугал. Ей казалось, что и все её мысли ему известны, поэтому только в своей комнате она могла ненадолго расслабиться.
Орестис лёг на кушетку, позволив рабыням разбудить в себе желание и страсть. Сдвинув полы хитона в сторону и подозвав одну из нимф, убедился, что она готова его принять и не медля более ни секунды проник в тесноту её тела. Стискивая её грудь ладонью, а другой прижимая девушку к себе, глазами отдал приказ начать действо, разрешив в честь своей свадьбы всем испытать оргазм, но только после того, как сам получил его трижды. Победно взирая на пребывающих в экстазе рабов, наконец решил пощадить чувства новобрачной: