— Это ничего! — оскалился Плегга. — С этой глупой потаскухой я ещё разберусь! Но сперва закончу с тобой и твоей новой жёнушкой, которая так нежно трётся о мою ногу всё это время…
В этот момент конец палочки показался из кармана Плегги, и Гермиона, не теряя ни секунды, выхватила её, выставляя перед собой.
— Экспеллиармус, — выдохнула она, и собственная палочка Паркинсона отлетела куда-то за диван, где лежал поражённый оглушающим проклятьем Гарри.
Лицо Плегги вытянулось, помрачнело, и он сделал шаг назад. Освободив себя от пут, Гермиона поднялась на ноги и подошла к Люциусу. Израненные руки его легли ей на плечи, и, взглянув на него несмело, она протянула добытую с таким трудом палочку ему. В глазах Люциуса на долю секунды отразилось изумление, губы дрогнули в благодарной улыбке, и он принял её, уверенно направляя на Плеггу.
— Как ты там сказал? Всё быстро меняется в этом мире? — ядовито заметил он.
— Надо отдать тебе должно Люциус — ты умеешь выбирать женщин, — мрачно проговорил Плегга.
За диваном послышалось шевеление. Гарри начал приходить в себя, и вскоре из-за спинки выглянула его голова. Он неуклюже поднялся на ноги. Правая рука его, обожженная от локтя до самой шеи, безвольно болталась вдоль тела. В левой — он сжимал палочку Плегги.
— Мистер Поттер, — обратился к нему Люциус. — Не будете ли вы так любезны, обменяться со мной?
Он продемонстрировал Гарри его палочку, и тот лишь кивнул, принимаясь медленно ковылять к нему через зал. Вскоре обмен состоялся. Гермиона тем временем подбежала к одному из мракоборцев, найдя оружие и для себя.
— Слаженная работа, ничего не скажешь, — выплюнул Плегга.
— Я же сказал, что ты ответишь за то, что прикоснулся к ней своими грязными руками! — глаза Люциуса сверкнули свирепым огнём. — Круцио!
Огромная красная вспышка сорвалась на этот раз с конца его палочки, и Плегга рухнул к ногам Люциуса, вопя от боли.
— Нет, мистер Малфой, — выдохнул Гарри. — Остановитесь!
— Люциус, нет! — в ужасе Гермиона сделала шаг назад и едва не упала, споткнувшись о тело мракоборца.
Люциус уже не слышал. Его обуяла такая страшная ярость, какой Гермиона ещё никогда не видела в нём. Склонившись над скулящим от боли Паркинсоном он, приставил палочку к самому его лбу, и повторил с придыханием: «Круцио».
— Круцио! — шептал он, снова и снова, уже стоя на коленях у распластанного перед ним Плегги, тело которого сотрясалось от новых и новых конвульсий; истошный крик его разрывал пространство.
Гермиона зажала уши. Воспоминания нахлынули вдруг на неё: много лет назад в этом самом доме, в этой самой комнате, на этом же самом полу под пытками мучилась и она.
— Люциус, пожалуйста, — шептала Гермиона одними губами.
Лицо его исказила страшная гримаса хищника, который упивался своей беспощадностью. Он пытал и пытал Плеггу; страшное заклятье слетало с его дрожащих губ, почти с вожделением. Гарри не пытался помешать ему — обессиленный своей раной, он едва держался на ногах…
В какой-то момент, однако, Люциус остановился сам, прикрыв глаза и удовлетворённо вздохнув. Отстранившись от Плегги, он откинул со лба взмокшую прядь. Гермиона оцепенела. Вид Люциуса охваченного этим исступленным зверством, поразил её до глубины души.
— Как хорошо вспомнить былое, не так ли? — прохрипел Паркинсон, улыбаясь своим исказившимся ртом. — Сколько лет ты уже не произносил это слово?.. Какое это должно быть удовольствие…
— Да, — выдохнул Люциус, поднимаясь на ноги и взирая на него с высоты своего роста, — удовольствие пытать такого ничтожного червя как ты.
— Заверши дело, Люциус! — прошептал тот. — Ну же, давай. Я вижу, что ты уже готов. Заверши…
Люциус оскалился.
— Думаешь, мне не хватит смелость? — спросил он.
— О, тебе всегда хватало на это смелости, — выдохнул тот. — Этим ты так и приглянулся в своё время Тёмному Лорду… Ну же, всего два слова и я, человек, который столь беспринципно вторгся в твою тихую семейную жизнь, навсегда покину этот мир.
Он рассмеялся, и Люциус вместе с ним.
— Ещё только два слова, Люциус, давай.
— Ты прав, — выдохнул тот. — Пора уже с тобой кончать…
Он облизнул губы и, выпрямившись, замахнулся над ним палочкой.
— Авада… — прошептал Люциус, и на конце её загорелся слабый зелёный огонёк.
— Нет! — крик Гермионы потряс стены затихшего в тревожном ожидании поместья. — Люциус, нет! Пожалуйста, ради нас!
Он метнул в неё взгляд так, будто всё это время спал, а она разбудила его. Задохнувшись в следующий момент, он с ужасом уставился на свою собственную сжимавшую палочку руку. Страшный зелёный огонёк трепетал на её конце, готовый вот-вот сорваться, стоит только произнести ещё одно слово… В испуге Люциус отбросил палочку в сторону, наблюдая, как огонёк гаснет.
— Слабак! — выплюнул Плегга, зайдясь своим лающим смехом. — Какой же ты слабак!
— Петрификус Тоталус! — выдохнула Гермиона.
Паркинсона сковало параличом, и Гарри медленно сполз на пол, позволяя себе провалиться в обморок.
Долгое мгновение она неотрывно смотрела Люциусу в глаза. Взгляд её был сейчас непоколебим. В недрах его отразилось всё, что она пережила только что, в секунду его забытья: все её страхи, вся её боль, которую она испытала бы, доверши он дело до конца; душевное опустошение, суд, его заключение в Азкабан и её вечный траур по их неслучившемуся совместному будущему — неминуемый, необратимый крах всего, что далось им таким трудом…
Люциус увидел всё это. По лицу его прошла болезненная дрожь, и он опустил глаза в пол.
Медленно она подошла к нему; осколки хрустели под её ногами в воцарившейся тишине.
— Всё кончилось, — сказала она. — Ты… не сделал этого…
Пальцы его колыхнулись, но он так и не решился коснуться её. Раздался хлопок и посреди зала появился Бэгзль. Лицо его излучало радость — он, очевидно, полагал, что обнаружит здесь иную картину. Увидев, однако, что хозяин его лежал на полу, скованный параличом, а Гермиона и Люциус были живы, веселье его померкло. Глаза же Люциуса, напротив, налились кровью. Всё его тело напряглось, ноздри раздулись, а руки сжались в кулаки.
— Мерзкое грязное отродье! — произнёс он. — Да как ты посмел?!
Домовик попятился назад, бросая скорбные взгляды на своего поверженного хозяина.
— Люциус, — предостерегающе сказала Гермиона.
— Эта гадкая тварь не должна избежать наказания, — процедил тот. — Он работал у нас в доме два года, Гермиона! Нянчил нашу дочь! Мы были добры к нему… Я был… Да я задушу его голыми руками!
— Остолбеней! — воскликнула она, и домовик упал на пол. — Достаточно. Хватит боли и пыток, Люциус. Остановись… Ты не такой.
Губы его, сгорбившегося уже над домовиком, растянулись в горькой усмешке.
— Кто тебе это сказал? — выплюнул он, окатывая её ледяным взглядом. — Откуда ты это взяла?!
— Потому что ты мой муж, Люциус! — уверенно сказала она. — И я знаю тебя. Потому что несколько часов назад, там, наверху, в нашей спальне, я чувствовала тебя. Ещё до того, как ты выбрал… всё это. И я прошу тебя вернуться ко мне. Вернуться к нам. Не позволяй всем этим людям, разрушить то, что ты создал. Сегодня они пришли не убить тебя, но чтобы ты совершил ошибку. Они хотели, чтобы ты сел в Азкабан. Хотели, сломать тебя, разрушить нашу жизнь. Так не позволяй же им… Докажи сам себе, что я не обманываюсь на твой счёт.