Самым ужасным во всём его положении было то, что Фрэнк не мог отсюда уйти. Он просто не мог бросить эту работу, потому как ничего другого кроме как служить — не умел, а на плечах его, ко всему прочему, лежали теперь заботы о двух его болевших уже стариках, да и жалование в Азкабане превышало его прежнюю зарплату практически втрое. И Фрэнк остался, совершенно не понимая, однако, как кто-то мог находиться здесь по доброй воле, а потому и страшно дивясь всякому частому посетителю.
Она была не исключением. Когда Фрэнку впервые довелось встретиться с ней лицом к лицу в этих стенах, он не поверил своим глазам. К тому моменту он проработал в Азкабане должно быть уже месяца три. Фрэнк помнил тот момент, когда она вошла в холл, в своей тёмно-бордовой мантии и плотной вуалетке на глазах; прочие стражники приветствовали её так, словно она заходила к ним на чай каждое воскресенье, а потом Фрэнка попросили проводить её, и она, робко улыбаясь, спросила его имя.
— МакКиннон? — подобно эху вторила ему она, когда он представился.
— Так, точно миссис Малфой, — бросил он в ответ, открывая тяжёлую металлическую дверь, ведущую в комнату для свиданий, где она встречалась в тот день с одной из своих старых подруг — такой же женой грязного Пожирателя, какой была и сама.
Фрэнк, надо сказать, относился к Нарциссе тогда ни чуть не лучше, чем к этим увядавшим день за днём в темницах Азкабана несчастным созданиям, полагая, что и она была в некотором роде достойна их участи. Долгие годы наблюдений за Люциусом и всей его семьей, сложили невольно в голове Фрэнка определённый образ Нарциссы. И получившийся в конце концов портрет нельзя было назвать безобидным.
Хотя миссис Малфой и не имела на своей руке чёрной метки, её нередко можно было заметить за проявлением далеко не самого обаятельного поведения. С простыми людьми Нарцисса всегда разговаривала свысока, а её скандалов, которые она любила устраивать в общественных местах, боялись служащие всех хоть сколь-нибудь заинтересованных в клиентах подобного уровня заведений. Всё это для Фрэнка было бы, однако, совсем неважно, не будь Нарцисса столь близкой родственницей целого ряда Пожирателей, причастных к смертям десятков ни в чём не повинных людей, в том числе и Марлин. А потому, дабы не высказать ненароком этой благородной даме в лицо всё, что Фрэнк думал о ней, поначалу он её несколько сторонился. Она же, напротив, будто и не замечая его недружелюбного расположения, бывала с ним приветлива, и любопытство Фрэнка, которое он в действительности испытывал к Нарциссе по старой памяти, одержало очень скоро над ним верх, заставив заговаривать с ней всякий раз, пока они шли вдвоём по узким коридорам Азкабана.
Вопреки существовавшим у Фрэнка когда-либо предубеждениям, Нарцисса на удивление оказалась весьма приятной в общении женщиной. Она была воспитана, спокойна и рассудительна; искренне любила сына и тактично, сколь же и многозначительно молчала о муже. С ним она вступила тогда уже в бракоразводный процесс, и Фрэнк, немало знавший о произошедшей в их семье неприятной ситуации, позволил себе в какой-то момент подумать даже, что Нарцисса, возможно, никогда и не любила Люциуса, но лишь терпела его все эти годы из необходимости соблюдать принятые в их закоснелом обществе приличия.
Когда подобные мысли только начали приходить Фрэнку в голову — он тут же одёргивал себя, не позволяя даже думать о таких вещах, потому как это было не просто не правильно, но почти преступно в отношении всего чему он столько посвящал себя долгие годы. Да и как вообще он мог разрешить себе испытывать к не достойной по всем его убеждениям ничего кроме презрения женщине хотя бы жалость, не говоря уже о неких трепетных чувствах?..
Тягостные сомнения его рассеялись, однако, в тот самый день, когда уже после её развода и последовавшего за ним летнего путешествия, Фрэнку вновь довелось поговорить с Нарциссой, и она внезапно почти со слезами на глазах призналась ему в том, как тяжела была в действительности её прежняя жизнь. О, как она была смущена своей собственной откровенностью тогда: щёки её горели, губы дрожали, а руки… она даже тронула Фрэнка в порыве благодарных эмоций за плечо, когда он и сам сознался ей вдруг в своей симпатии.
Событие это перевернуло Фрэнку жизнь, заставив осознать, что он не принадлежал более самому себе, а все прошлые метания его, все тщетные стремления отомстить Люциусу Малфою за смерть Марлин вели его на самом деле к куда более важному, сколь же и совершенно нежданному итогу — любви. Да, Фрэнк был влюблён. Он испытал это чувство так сильно, вероятно, впервые за всё своё, казавшееся в последние годы как никогда бессмысленным существование, и оно осветило его; оно придало ему сил…
Обнаружив в себе подобное глубокое чувство, Фрэнк, весьма стеснительный по своей натуре, не мог, однако, и подумать о том, чтобы предложить Нарциссе нечто непристойное. Будь ситуация несколько иной, и он, одержимый новым своим прозрением, стал бы возможно даже помышлять о браке, но Нарцисса, только что пережившая развод, навряд ли согласилась бы столь рано давать новые клятвы, а потому, Фрэнк, решив не торопить события, продолжил общаться с ней так, как ему позволяли то смелость и воспитание.
У Фрэнка, тем не менее, было одно нестерпимое желание, касавшееся Нарциссы, с которым он справиться в конце концов так и не смог. Фрэнк мечтал открыть ей свой секрет — страшную тайну, которую хранил с восторгом и гордостью ото всех вот уже, должно быть, два с половиной года и никогда не отважился бы поведать о ней кому-либо, а тем более ей, если бы не нынешние, сложившиеся столь чудесным образом обстоятельства. Теперь, когда Фрэнк точно знал, что развод Нарциссы стал для неё освобождением — ему хотелось, чтобы она узнала, кто во всей этой истории был истинным героем, позволившим ей наконец свободно расправить крылья. Фрэнк желал, чтобы Нарцисса поняла, какую важную роль он, в действительности, уже сыграл в её жизни, потому как верил — она, несомненно, оценила бы это.
Просто так раскрыть Нарциссе всю правду, в один из их будничных походов по коридорам Азкабана, Фрэнк, однако, не мог. Он не очень любил помпезность, конечно, но всё-таки, информация которой он собирался поделиться с ней, была слишком уж важная, дабы выплеснуть её на Нарциссу столь прозаично, а потому вскоре он решился на ещё один важный шаг, предложив ей выпить с ним кофе.
Сделать это ему, правда, удалось не с первого раза. Прежде чем Фрэнк наконец пригласил Нарциссу на завтрак в бывшее кафе Флориана Фортескьё, он трижды не смог побороть собственное волнение. Всякий раз, когда Фрэнк хотел произнести свои тщательно отрепетированные слова, в горле его начинало отчаянно першить, и он, заходясь страшным кашлем, оставлял всякие попытки сказать ей ещё хоть слово. На четвёртый же раз, когда Фрэнк вновь едва не задохнулся у неё на глазах, Нарцисса, осознавшая, видно, что он никак не может донести до неё нечто очень важное, взяла его за руку и, улыбнувшись своей участливой улыбкой, каким-то чудом рассеяла все его страхи. А уже через неделю, в свой выходной, нервничая ещё немного, Фрэнк направлялся по Косой Аллее при полном параде на своё первое за долгие годы свидание, старательно отгоняя от себя мысль, что Нарцисса могла передумать и не прийти.