Не справившись с искушением, он ближе придвинулся к ней, припадая губами к её шелковистой коже за мочкой уха, очерчивая её контур языком и вбирая в конце концов в рот. Гермиона невольно вздрогнула, и Люциус крепко прижал её к себе, принимаясь покрывать поцелуями шею. Руки его настойчиво заскользили по её ягодицам, освобождая их от тонкой ткани ночной сорочки, пальцы проникли в тёплую ложбинку и дальше в самое сокровенное место.
— Ну, я же ещё даже не проснулась, Люциус, — вздохнула Гермиона, и он, раздвинув её бархатные складочки, принялся массировать чувствительный бугорок меж них. — Ну…
— Если хочешь, я могу прекратить, — прошептал он ей на ухо, с удовольствием ощущая, как спина её выгнулась, а бёдра теснее прижались к его животу.
— Быть может, просто… не так напористо, — пробормотала она.
И Люциус повиновался. Ослабив хватку, он продолжил ласкать её, ощущая, как она послушно отзывается на его прикосновения, становясь всё более влажной и горячей; пальцы его скользнули внутрь её податливой плоти, и она застонала, заведя руку назад, и обхватывая его член, отчего Люциус тоже задышал чаще. А потом он наконец аккуратно вошёл в неё, принимаясь утолять эту нестерпимую жажду, мгновенно расползшуюся от низа его живота до самых с трепетом сжимавших её пьянящее тело кончиков пальцев.
— Доброе утро, моя сладкая, — прошептал он, зарываясь лицом ей в волосы.
Одной рукой он стал ласкать её рот, другой — снова устремился вниз. Он так хотел быть в ней везде, где только мог, в каждом вкусном отверстии, в каждой нежной впадинке на её теле…
В следующий момент из соседней комнаты едва различимо послышался детский голосок.
— Роза проснулась, — произнесла Гермиона, тело её несколько напряглось, она, однако, не предприняла попытки прервать их близость.
Люциус ускорился. В голове пробежала мысль, что отсутствие домовика и наличие маленького ребёнка были вещами едва ли совместимыми. Проблема состояла теперь только в том, что с эльфами дела он иметь больше не хотел… Перед внутренним взором возникла невольно мерзкая морда Бэгзля, и воспоминания о нём, резко вернули Люциуса с тех невероятных райских высот, где он пребывал ещё мгновение назад, обратно на землю, полностью испортив тем самым настроение; губы его дрогнули от раздражения. Голос Розы становился громче, она вполне отчётливо звала теперь маму; Гермиона уже не стонала, а, скорее, нетерпеливо вздыхала, и, разом прекратив все свои действия, Люциус мягко отстранился от неё.
Гермиона повернулась, в глазах её отразилось сожаление и, даже, некоторое беспокойство.
— Прости, я должна…
— Конечно, иди к ней, — сказал он, привлекая Гермиону к себе и оставляя поцелуй на её лбу. — Мы что-нибудь придумаем…
Погладив его по щеке, она соскользнула с кровати и умчалась в соседнюю комнату. Люциус вздохнул.
Совершив свой утренний туалет, он вскоре и сам отправился к дочери. Гермиона уже кормила её кашей, приготовленной, судя по всему, не очень удачно, потому как Роза капризничала. Сама же Гермиона, ещё не умывшаяся, взлохмаченная сидела перед ней в своей измятой ночной сорочке из-под которой, выглядывали её голые коленки сине-фиолетового оттенка, что красноречиво напоминало об их недавнем страстном соприкосновении с каменным полом подвала. Уголок губ у Люциуса дрогнул.
— Иди, я покормлю её, — сказал он, подходя к Гермионе.
— Спасибо, — только и выдохнула она, вручая ему тарелку и ложку, и сейчас же убежала из комнаты прочь.
Люциус попробовал кашу. Она и правда была как никогда отвратительной на вкус — за всё это время Гермиона так и не научилась её правильно готовить, а потому, взяв дочь на руки, он отправился вместе с ней в кухню.
Когда же Гермиона, приведя себя в порядок, спустилась через полчаса в столовую, Люциус, приготовив новую кашу, уже накормил Розу, и сел завтракать сам. Гермиона не ожидавшая, видно, что он так быстро справится со всем, застыла в дверном проёме в некотором изумлении: на столе дымился омлет с беконом и тосты; он даже выжал ей апельсиновый сок.
— Завтрак подан, моя госпожа, — сказал он, взмахнув палочкой, и стул её приветливо отодвинулся от стола.
Люциус полагал, что Гермиона выразит сейчас что-то вроде восторга и восхищения, но вопреки ожиданиям, лицо её вдруг скривилось, покраснело, а из глаз ручьём брызнули слёзы.
— Я плохая мать, Люциус! — воскликнула она, утыкаясь в ладони; Люциус невольно закатил глаза. — Я ужасная мать! Я даже не умею толком готовить чёртову кашу!.. Даже ты умеешь!
— Ну, ещё бы я и это не умел…
— Но я должна! — она рухнула на стул. — Это моя обязанность!.. А чем я занималась вместо этого целый год? Варила никому не нужные зелья в лаборатории — это-то, конечно, я делать умею! — пока с моим ребёнком днями и ночами сидел какой-то… какой-то…
Она не смогла договорить, разрыдавшись ещё сильнее.
— Ну-ну, — Люциус поднялся со своего стула, с небольшим сожалением покосившись на остывающий бекон, и взял Гермиону за руки. — В конце концов, всё уже позади…
— Люциус, ну почему я даже не почувствовала? — она возвела на него полные страданий глаза. — Я должна была понять, что рядом с моим ребёнком существо, которому нельзя доверять! А если бы он что-нибудь сделал с ней? А если бы… она приказала ему?
— Нет-нет, не думай даже об этом, — прошептал Люциус; в действительности он и сам вот уже два дня отгонял от себя эту назойливую мысль. — Ты не виновата, Гермиона. Ты не могла знать… Да и я не мог.
Кулак его сжался, но он подавил гнев — в этой комнате итак сейчас было слишком много эмоций, а потому он просто прижал Гермиону к себе, принимаясь гладить её по голове и плечам, и она, обхватив его, стала понемногу успокаиваться.
— Вот так, — приговаривал Люциус. — Ты хорошая мать, Гермиона… С Розой всё прекрасно. А кашу я тебя варить научу, там ничего сложного — всё дело в пропорциях ингредиентов; полагаю, твоя докторская степень по зельеварению поможет тебе освоить этот нелёгкий процесс, но, если что, мы всегда можем пригласить на консультацию Северуса… Думаю, он будет счастлив.
Гермиону снова затрясло, вот только уже от смеха.
— Да и потом, — с улыбкой, накручивая её шелковистый локон на палец, продолжил он, — тебе совсем не обязательно уметь готовить никакую кашу, достаточно и того, что у тебя прекрасно получается мясо для меня, а кашу я как-нибудь приготовлю и сам.
— Ах, Люциус! — вздохнула она, вновь возведя на него глаза, и хотя они ещё были влажными, в них уже не было прежнего отчаяния. — Спасибо…
Склонившись над ней и поцеловав её распухшие от слёз губы, он прошептал:
— Как ты там вчера сказала мне? «Именно так оно и работает — брак».
Прикрыв глаза, Гермиона лишь кивнула, и Люциус опустился на свой стул, принимаясь наконец за бекон.
— Прости за такое утро, — произнесла она, беря в руку тост, который он уже намазал её любимым абрикосовым джемом.
— Я рад, что ты высказала всё это, — вздохнул Люциус. — В конце концов, мы теперь и правда сами по себе… Без прислуги будет, конечно, нелегко.
— Я буду теперь сидеть дома, — уверенно сказала Гермиона. — Ты прав, наукой я могу заниматься и в поместье, и может быть потом, когда мы что-нибудь придумаем…