— Ты испугалась меня, я знаю, — он прижал её руку к своей груди, туда, где у него билось сердце. — И этого вполне достаточно…
— Люциус, стоит ли теперь? — вздохнула Гермиона. — Всё ведь в конце концов…
— На моих глазах вчера умер человек, с которым долгие годы я позволял себе поступать так, как не до́лжно ни с одним, даже самым жалким живым созданием на этой Земле, Гермиона, — выговорил он. — Мирелла была зеркалом всех уродств, кишевших подобно изъедающим гнилой труп червям в моей душе, и я боялся её. Я до дрожи ненавидел её за то, что жизнью своей она напоминала мне о моём неприглядном, переполненном чужими унижениями прошлом… И вот, вчера она умерла. Я сам подтолкнул её в эту пропасть, с наслаждением и ликованием ожидая конца; приходя в восторг при одной только мысли, что не будет в этом мире больше человека, способного самим своим существованием порочить чистый облик моего нынешнего благоденствия… И что же я совершил первым делом, едва преступив этот порог?.. Сейчас же натянул на себя прежнюю шкуру, упиваясь её соблазнительной властью!
Сгорая со стыда и трепеща вместе с тем от вожделения, я заставил тебя встретиться лицом к лицу с этим чудовищем! Вновь вынудил перешагнуть через себя, покориться ему, встать перед ним на колени, что ты и сделала безропотно и смиренно, будто у меня не было никогда этого прежде… Будто я не нажрался ещё вдоволь собственной мерзости. Досыта! До отвращения и тошноты!
И ты стояла там вчера передо мной на ледяном каменном полу, глядя на меня снизу вверх, пока я снимал с рук свои перемазанные десятки раз в чужой крови перчатки, и в голове у меня вертелась только одна единственная мысль: зачем я вообще делаю всё это с тобой? Зачем я притащил тебя в этот чёртов подвал, нарядился в этот отвратительный маскарадный костюм, напялил на себя эту гнусную маску… Кого я собрался ею пугать?.. Тебя — единственную женщину, которую я когда-либо по-настоящему любил? Неужели я ещё не до конца доиграл эту гадкую роль? Неужели я всё ещё недоразвит так сильно, что могу соблазниться ею?..
И неужели Мирелла, жизнь которой обратилась, в конце концов, о́дой моим многочисленным грехам, принесла себя в жертву зря, став лишь куском мяса, только и существовавшим дабы я сожрал его, удовлетворяясь кратким мигом тлетворного пресыщения?.. Неужели я сам в конечном итоге лишь презренное животное, единственный удел которого убогое потворство низменным позывам; невежественное и неспособное ни к какому морально-нравственному развитию?.. Нет, — с шумом выдохнул Люциус, стискивая до боли зубы и крепче сжимая ладонь Гермионы, которую так и держал всё это время прижатой к своей груди. — Нет, Гермиона, я не животное; не какой-то примитивный садист — изувер, главной радостью которого является бесконечное угнетение чужой воли; уничижение и истязание заведомо слабого передо мной существа; единственно любящего меня, быть может, на этом свете… — ноздри его раздулись, и он прошипел: — Я человек! Человек, Гермиона! И жить я должен по-человечьи, а не как первобытная скотина, в чьей грязной шкуре я зачем-то прожил всю свою жизнь!
Я же не любил никого из них, — будто бы на последнем издыхании, добавил он. — Не любил! Я и сам-то себя никогда не любил! Ни-ког-да… Как же можно было так жить столько лет? Как же можно?..
Из груди Гермионы вырвался судорожный стон, и Люциус ощутил в следующий миг, как губы её, принялись целовать его онемевшее лицо.
— Мой милый, — расслышал он; голос её дрожал. — Мой любимый.
— Я ведь… я ведь не желал ей смерти, Гермиона, — выдавил из себя он, сжимая её плечи в своих руках. — Не желал…
— Ничего, ничего, — обнимая его, шептала она. — Мы переживём это вместе… Мы переживём. Мой любимый, мой хороший…
***
Следующим утром Люциус проснулся, когда рассвет на горизонте даже не забрезжил. Гермиона ещё спала и, не желая будить её, он покинул комнату как можно тише.
Медленно Люциус прошёл по коридору второго этажа, прислушиваясь к ничем не нарушаемой в этот ранний час тишине Малфой-мэнора. Спустился вниз и вышел в полностью разгромленный большой зал, обводя взглядом выщербленные осколками стены и потолок, на котором всё ещё висела доставленная сюда три года назад из Венеции люстра, лишь чудом не пострадавшая в случившейся здесь бойне. Треснул только один плафон.
Всё остальное: мебель, рояль, даже мраморная облицовка камина — было полностью уничтожено или испорчено; на полу кое-где виднелись ещё пятна крови, хотя Гермиона и старалась отчистить их после ухода мракоборцев. Пару мгновений Люциус постоял в том месте, где был и его собственный след, оставленный им, когда он, поражённый Круцио, уползал от Плегги. На стене багровели отпечатки его ладоней.
Покинув зал, Люциус отправился в холл и, отварив входную дверь, подобрал уже принесённый совой свежий экземпляр Ежедневного Пророка с его собственной колдографией на главной странице — последние несколько выпусков все были посвящены ему, после чего направился в кухню, где, заварив себе утренний кофе, сел на высокий стул за разделочным столом, принимаясь читать статью. Первые яркие лучи уже осветили верхушки елей.
— Вот ты где, — голос Гермионы вывел его вскоре из задумчивости.
Люциус поднял глаза и замер на короткий миг полностью зачарованный ею. Она остановилась в дверях, в своей шёлковой сорочке, сонная ещё, пронизанная золотом рассвета, игравшего в её отливающих медью волосах.
— Проснулась, а тебя нет, — она подошла к нему, обхватывая ладонями его лицо и целуя; насыщенный запах её был вкуснее аромата всех самых сладких на этом свете трав.
Забравшись на соседний стул, она сделала глоток кофе из его чашки и принялась рассматривать лежащую перед ней газету. Глаза её забегали по строчкам. Она была такой умилительной в своём сосредоточении, что Люциус не сдержался и аккуратно погладил её по голове, думая о том, что ему будет очень не хватать подобных мгновений.
Оторвавшись от газеты, она взглянула на него с небольшим удивлением.
— Мне нужно кое-что сказать тебе, Гермиона, — проговорил он, заглядывая ей в глаза и понимая, что жизнь их после того, что он собрался озвучить ей, никогда возможно уже не будет прежней: — Сегодня ночью я принял решение… Я официально признаюсь в том, что пытал Плеггу Паркинсона Круцио и снова предстану перед судом.
В комнате воцарилось молчание. Долгое мгновение Гермиона продолжала смотреть на него так, словно он ещё ничего ей не сказал. У неё только слегка порозовели щёки, потом приоткрылся рот и из него подобно бабочке вылетел прерывистый вздох.
— Но это же Азкабан, Люциус, — только и сказала она.
Солнце так красиво подсвечивало её удивительную медовую радужку глаз. Пылинки висели в воздухе вокруг её головы, флегматично плывя куда-то вдаль.
— Да, — кивнул Люциус. — Это Азкабан. Не пожизненно, конечно, но…
Она снова лишь вздохнула.
— Есть шанс, однако, что мне просто назначат очень большой штраф, — добавил Люциус. — Если заседание будет проходить в особом порядке, Визенгамот возможно изберёт самую мягкую меру наказания или существенно сократит срок… быть может, всего до года…
— Года, — подобно эху, вторила она, лоб её прорезали морщины, и она уткнула свой наполнившийся страшным отчаянием взгляд в пол.
Люциус тоже отвёл глаза.
— Ты же понимаешь, почему я должен сделать это? — сказал он, рассматривая, как за окном, вдали, у самого леса ослепительно искрилась на солнце ровная гладь реки — раньше он любил летать там на метле. — Я должен сделать это для неё. Для Розы, понимаешь… Ей нужен отец, который умеет отвечать за свои ошибки, а не преступник, всю свою жизнь трусливо избегавший справедливого наказания. И я не могу допустить, чтобы тебе или ей ещё хотя бы раз в жизни, угрожала из-за этого опасность… Я хочу иметь возможность прямо смотреть вам обеим в глаза, Гермиона… — солнце слепило Люциуса так сильно, что пейзаж за окном стал совсем расплывчатым, и он замер на мгновение, хмурясь и отчаянно пытаясь проглотить тот острый ком, который откуда ни возьмись, появился у него в горле. — И именно поэтому тебе нужно научиться готовить ей кашу самой, — добавил он.