— Ну, как вы и сказали, — он сделал глоток, — после всего, что все мы пережили, я не мог позволить себе поступить иначе…
— Однако я всё же была поражена вашей смелостью, — Кьянея повела бровью. — Тот Люциус Малфой, которого я знала по рассказам людей, чьей заложницей была всё это время, и которого впоследствии имела удовольствие созерцать воочию через прутья клетки, никогда бы не поступил так, как в действительности сделали вы. Не в обиду вам будет сказано, однако, во всей приключившейся истории вы, безусловно, совсем не тот человек, которого я безоговорочно смогла бы оправдать в своих глазах, посчитав лишь жертвой обстоятельств. В конце концов, в немалой степени именно из-за вас, со мной и моим отцом, по которому я сумела наконец надеть сегодня траур, случилась череда этих столь ужасных событий. И пусть вы не лично убили его, а меня не собственноручно заключили в клетку — женщины, сотворившие это зло, были влекомы жаждой мести именно вам, а потому и я никак не могла подумать, что вы способны отважиться самолично предать себя в руки правосудия.
Люциус медленно отставил бокал.
— Что ж, вы во многом правы, — он невесело улыбнулся. — Не буду скрывать: тот Люциус Малфой, которого вам довелось узнать, никогда, вероятно, не пожелал бы пожертвовать собственной свободой, в условиях, когда с лёгкостью мог избежать заключения, однако, произошедшие события повлияли на меня действительно куда сильнее, чем кто-либо мог представить…
— И именно это обстоятельство заставило меня задержаться в Британии ещё на одну неделю, — заключила Кьянея. — Знаете, мой бедный отец, всегда любил повторять, что важно вовсе не то, как человек поступал всю свою жизнь, но смог ли он, в конце концов, признать свою вину? Смог ли стать достаточно мудрым дабы с высоко поднятой головой, сломив гордыню, принести своё искреннее покаяние во грехе? Смог ли ради спасения собственной бессмертной души, отречься от бренного человеческого эго?.. Мало кто из нас, в действительности, способен на такое. Большинство людей до самого последнего мгновения, когда проигрыш их уже очевиден, а расплата за ошибки неминуема, пытаются оправдать правоту собственных, даже самых бесчеловечных свершений, как сделала это, к примеру, ваша бывшая жена. И всё же сами вы, надо отдать вам должное, смогли стать не таким. Да, пусть вы по-прежнему всё ещё далеко не самый лучший на этой Земле человек, мистер Малфой, но, как бы сказал мой отец, которого к несчастью, вам так узнать и не довелось — оказались небезнадёжны.
— Ваш отец был, судя по всему, чрезвычайно мудрым человеком, а вы беспощадно льстите мне, госпожа Калогеропулос, — Люциус вновь взял в руки бокал. — И, тем не менее, я счастлив, что вы сумели проявить к моей безусловно недостойной вашего прощения персоне подобное снисхождение…
— Однако я здесь не только за тем, дабы выразить вам его, — в осанке Кьянеи появилась вдруг какая-то особая стать. — Дело в том, что размышляя о глубине трансформаций вашей личности я, весьма нежданно для себя обнаружила, что мы с вами немало похожи.
— Неужели? — Люциус приподнял бровь.
— Да, я нашла, что жизненные пути наши, хотя, быть может, и не столь очевидно, имели всё же одно весьма существенное сходство, мистер Малфой, — кивнула гречанка. — Оба мы всю свою жизнь вынуждены были нести на своих плечах ответственность возложенную на нас нашими предками, беспрекословно соблюдая многочисленные традиции и правила своих родов. И несмотря на то, что отец мой, к примеру, был человеком весьма гибкого и способного к трансформации ума, я всё же безусловно испытывала на себе давление того печального факта, что на склоне лет его осталась в своей семье единственной, а потому и во многом лишённой свободы выбора наследницей. Когда же заболела моя мать — я приняла для себя единственно верное с точки зрения дочернего долга решение, посвятив годы своей жизни сопровождению её в последний путь, что истощило меня неимоверно. После смерти её я обнаружила себя совсем одинокой… Жизнь, которой я жила, показалась мне бессмысленной, даже пустой, и я отважилась выпорхнуть наконец из опостылого гнезда, зная, что старый отец мой не посмеет никак повлиять теперь на это моё стремление. Ирония заключалась лишь в том, что покинув отчий дом, я немедленно, с радостью и трепетом ввергла себя в несвободу ещё большую, собственноручно заключив в далёкий и совершенно чуждый мне в действительности монастырь, за что и поплатилась в конце концов подобно тому, как поплатились в своё время и вы, добровольно предав себя на волю Волдеморта — оба мы прожили всю свою жизнь в клетках, мистер Малфой, выбравшись из них, увы, не без труда… А потому я и понимаю, почему вы не убоялись теперь даже вероятности заключения в Азкабан: человеку свободному внутри не страшна любая неволя!.. Жаль, однако, что я сама слишком поздно осознала, в чём заключалась моя истинная свобода…
Кьянея замолчала.
— Спасибо вам за это откровение, госпожа Калогеропулос, — склонил голову Люциус. — Вы абсолютно правы во многих вещах, и я могу лишь бесконечно выражать вам признательность за ваше понимание. Поверьте, оно представляет для меня немалую ценность…
— И в действительности это ещё не всё, о чём я хотела побеседовать с вами сегодня, — перебила его она.
— Нет? — Люциус удивился.
— Как вы, должно быть, поняли уже, мистер Малфой, поскольку я являлась единственной наследницей моего отца — после смерти его всё имеющееся у него имущество, унаследовала, конечно, тоже только я.
— Безусловно, — Люциус вновь сделал глоток, на этот раз покрупнее, и Гермиона заметила, как нервно при этом дрогнули его губы.
— Так вот, истинной целью моего визита к вам, было прежде всего желание выяснить, сколько денег вы рассчитывали получить для своего Фонда от моей семьи. О какой именно сумме у вас шла речь, когда вы вели переписку с Ральфом и Миреллой Мальсибер ещё до их возвращения в Британию, мистер Малфой?
— О трёх миллионах, — Люциус облизнулся.
— Так мало? — на лице Кьянеи отразилось искреннее изумление.
— Ну, знаете, — он снова приложился к бокалу.
— Ах, в таком случае, я могу дать вам все десять!
Огневиски брызнул у Люциуса изо рта, орошая ему брюки и лежавший у ног ковёр. Несколько капель попало Кьянее на подол — она, впрочем, не повела и бровью. Зайдясь отчаянным кашлем, Люциус отвернулся от неё. Гермиона испуганно вскочила со стула, протягивая ему носовой платок.
— Простите, — сдавленно произнёс он, прижимая его к своему раскрасневшемуся лицу; на глазах у него даже проступили слёзы.
— Ничего, я понимаю, ваше удивление, — невозмутимо произнесла Кьянея.
— Я не ослышался?
Наполнив водой бокал, Гермиона протянула его Люциусу, и тот залпом его осушил.
— А что вас, удивляет больше, мистер Малфой, — тонкие губы гречанки изогнулись в усмешке, — то, что я вообще решила оказать в конце концов поддержку вашему Фонду или та сумма, которую я готова пожертвовать?
— И то и другое, стало быть, — Люциус всё ещё держал платок у своего рта. — Это… крайне щедро с вашей стороны.
— Ах, поверьте, если бы вы знали, каким состоянием в действительности владел мой отец, то непременно попросили бы меня, накинуть сверху ещё пару десятков, — хмыкнула та. — Однако я считаю, что озвученная мною сумма будет вполне адекватной исходя из тех издержек, которые вам пришлось понести вчера по итогу суда и необходимости удовлетворения тех нужд, которые имеет Фонд…
— Более чем, — прошептал Люциус.
— В таком случае, полагаю, вы не будете против, если мои люди свяжутся с вами завтра же, дабы начать процесс перевода моих средств на ваши счета?