Гермиона не знала, что находилось сейчас за этой дверью. Проект этот, никому, в сущности, не нужный кроме неё, завершился тогда их с Люциусом свадьбой, после чего она здесь больше не появлялась, а потому, она без особой надежды схватилась за ручку двери, ожидая, что та, скорее всего, была заперта. К удивлению её, однако, дверь поддалась и отварилась, только петли скрипнули жалобно, после чего Гермиона шагнула в темноту.
Вытащив из кармана палочку, она взмахнула ею, зажигая в стеклянном плафоне на потолке свет и обнаруживая к немалому своему изумлению, что всё здесь до самой последней, забытой ею на краю стола колбы, было на месте. Вот только слой скопившейся повсюду пыли, красноречиво указывал на то, что сюда не заходили вот уже три года. Ещё не веря своим глазам, она прикрыла за собой дверь и сделала несколько неуверенных шагов вдоль этих запылённых столов, заброшенный вид которых представлял собой зрелище отчего-то очень печальное. Прикоснувшись пальцем к поверхности одного из них, она оставила след, обнажая истинный, белый цвет его столешницы.
В следующее мгновение Гермиона прижала руку к своему рту и взвыла, давая, наконец, волю столь невыносимо долго сдерживаемому ею разочарованию. Слёзы хлынули из её глаз неудержимым потоком, и она зарыдала в голос, уже не пытаясь остановить себя.
Гермиона не знала, сколько она так проплакала. Одна. Стоя здесь, посреди этой заброшенной ею когда-то лаборатории. Лаборатории, олицетворившей для неё в своё время луч надежды, на светлое, самостоятельное будущее… Она так хотела тогда чтобы у неё всё получилось. Она так отчаянно хотела доказать всем и Снейпу в первую очередь, что она могла и без него. Она могла… Но ей не удалось и того. С самого начала всё было ложью. Она приехала сюда, в Лондон уже понимая, что впала в зависимость от другого мужчины. Что она уже неразрывно связана с ним и что вся её самостоятельность и самодостаточность только лишь иллюзия, в которую ей так отчаянно хотелось верить.
Когда в глазах её не осталось слёз, а стоять на ногах уже не было сил, она оторвала от лица свои мокрые ладони и устало опустилась на слегка отодвинутый от письменного стола стул, который она тогда, три года назад, в спешке, очевидно, не задвинула до конца. Облако пыли тот час же взвилось вокруг неё, и Гермиона отчаянно чихнула. А затем ещё раз и ещё, пока ей не стало смешно. Смешно от того, какой жалкой она была.
Гермиона была обессилена. Она была истощена. Знала она, однако, и то, что всё это не было концом света, что жизнь её продолжалась, и что она обязательно это переживёт… В конце концов, с тех пор, когда она впервые вошла в эту ещё совсем новую лабораторию, в её жизни случилось слишком много изменений, и теперь она была уже совсем не той растерянной и отчаянной девчонкой, не имевшей понятия, как дальше повернётся её жизнь. За её плечами теперь была уже как минимум одна книга по зельеварению, полностью написанная, вопреки всему, только её собственным умом, и уж этого-то у неё никто из них отобрать не мог… А кроме всего прочего у неё теперь была ещё и дочь, в сравнении со счастьем и спокойствием которой, собственные амбиции Гермионы были для неё ничем и ради Розы, она была способна задвинуть их в самый дальний угол своего сознания, став для Люциуса, наконец, примерной женой, как он того хотел…
Глубоко вздохнув, Гермиона вновь оглядела лабораторию и осознала, что не испытывала к этому унылому заброшенному помещению уже ничего. Оно было для неё пустым, и она готова была оставить его навсегда. Придя к этой мысли и утвердившись в ней, Гермиона поднялась со стула, плотно задвинула его под письменный стол и, не желая задерживаться тут больше ни на минуту, вышла в коридор, потушив палочкой из-за плеча свет.
***
Когда Гермиона вернулась домой, Люциуса там ещё не было. Мистер Бэгз сказал, что он всё ещё был на встрече со спонсором в Лондоне, а потому ей ничего больше не оставалось как ждать его возвращения, надеясь, что встреча эта завершится положительно и настроение его будет не таким отвратительным, каким оно было днём.
Несмотря на тот, давшийся ей весьма нелегко, компромисс, к которому Гермиона пришла с самой собой относительно своих профессиональных устремлений, приключившаяся между ней и Люциусом ссора всё ещё не давала ей покоя. Гермиона понимала, что просто так забыть о случившемся им обоим будет нелегко: Люциус, очевидно, немало был рассержен на неё из-за Алонзо, а Гермиона, в свою очередь, страшно бесилась из-за этой его глупой ревности. Но что она могла сделать теперь, ради восстановления мира в её семье, кроме как принести ему свои извинения и уповать на то, что здравый смысл всё-таки возобладает в его раскалённом мозге над страстями?
Когда Люциус вернулся домой, было уже довольно поздно. Гермиона поужинала одна и, покормив Розу, играла теперь вместе с ней в детской. Люциус зашёл в комнату как раз в самый разгар их кукольного чаепития: Гермиона сидела на четвереньках на полу рядом с дочерью напротив невысокого круглого столика, за которым на маленьких деревянных стульчиках сидела Мими и другие игрушки. Когда же открылась дверь и на пороге возникла его высокая фигура, Гермиона с волнением вскинула глаза.
Люциус не сразу зашёл внутрь. На мгновение он застыл в дверном проёме, неотрывно глядя на неё, и она с достоинством выдержала этот его пристальный, прожигающий её насквозь взгляд.
— Не хочешь… чаю? — спросила наконец Гермиона, приподняв дрожащей рукой со стола крошечную фарфоровую чашечку. Роза радостно схватила своими пухлыми ручками такой же маленький чайничек и принялась наливать Люциусу несуществующий чай.
— С удовольствием, — губы его растянулась в напряжённой улыбке и, закрывая за собой дверь, он медленно подошёл к ним, тоже опускаясь на пол.
— Папочка пришёл! — воскликнула Роза, бросившись в его объятия, и он прижал её к себе.
— Ну, а где же наша проказница Мими? — обратился он к Розе.
— Вот! — девочка неаккуратно схватила куклу за волосы, стаскивая её со стула, и вручила ему.
В глазах у Гермионы защипало от этой в действительности благословенной для неё картины, и она не смогла сдержать улыбки. Как ей хотелось, чтобы они оба просто забыли о случившейся между ними ссоре. Как бы ей хотелось, чтобы этой дурацкой ссоры и вовсе не происходило… Быть может Люциус и сам уже пришёл к этой мысли? Быть может он не станет ничего говорить ей, и они оба просто притворяться, что ничего не было? Надежды её, однако, быстро развеялись, когда Люциус произнёс следующие слова:
— Мими сегодня очень плохо себя вела, — красноречивый взгляд его скользнул по лицу Гермионы: — Как думаешь, Роза, нам следует её наказать?
— Ах, может, хватит на сегодня уже наказаний, Люциус?! — в сердцах воскликнула Гермиона, понимая, что не могла сдерживать себя. — Муж Мими тоже был не очень-то сегодня мил. А она, ты же знаешь, терпеть не может их ссор!
— В таком случае, ей не стоит их провоцировать, — губы его нервно дрогнули.
— Может, мы не будем обсуждать это при Розе? — прошипела Гермиона, поднимаясь с пола и делая несколько беспокойных шагов по комнате.
Молча, Люциус отдал куклу дочери и, погладив её по голове, тоже встал. Затем он позвал мистера Бэгза и когда домовик возник перед ним, он галантно отворил перед Гермионой дверь в граничившую с детской гостиную второго этажа.
Вечер выдался тёмный. Небо плотно затянуло тучами, а потому в комнате сейчас царила мгла.
— Ты хочешь, чтобы я извинилась перед тобой? — хмыкнула Гермиона, когда Люциус закрыл за собой дверь, и тьма поглотила их. — Что ж, я могу. Мне не составит труда. Я действительно, вероятно… переборщила с эмоциями в последнее время…