— Как? — выдохнула она, хватая его за плечи и притягивая к себе.
— Как продажная девка, — выдохнул он.
— Но тебе же… тебе же нравится, не так ли?
Губы её коснулись его щеки. Дешёвый, невыносимо сладкий аромат её сегодняшних духов окутал его, так что у него закружилась голова.
— Нет, Гермиона, — осипшим голосом, слабо противясь ей, прошептал он. — Мне не нравится… Не нравится…
— А что же тебе тогда нравится, мой господин? — голос её звучал мягко и звонко, как колокольчики на ветру.
Пальцы её уже расстегнули его рубашку, губы покрывали поцелуями грудь, оставляя пошлые следы на коже. Собственные руки его, предательски сжали её хрупкие плечи. Люциус закрыл глаза.
— Мне нравишься ты, Гермиона, — прошептал он. — Ты, настоящая. Пожалуйста, хватит… Я больше не могу. Я не вынесу… Прекрати эту муку. Верни мне себя! Скажи, чего ты хочешь?
— Чего я хочу? — она засмеялась, расстёгивая своими цепкими пальцами его ремень. — Я хочу встретиться с ним, Люциус. Покажи, покажи же мне его. Покажи мне, наконец, себя настоящего. Своё истинное лицо!
— Что? — Люциус посмотрел на неё с изумлением.
— Ну же, Люциус! Не бойся, дай ему волю. Почему ты так боишься выпустить его? Что он сделает со мной, чего ещё не делал ты? Изобьёт? Решит подложить меня под одного из этих гадких жадных стариков — твоих спонсоров?.. Кто из них самый богатый, а, Люциус? Может мне и правда переспать с одним из них? Может быть тогда они отдадут тебе, наконец, все свои деньги?
Люциус отпрянул от неё как ошпаренный, не в силах оторвать взгляд от её глаз, светящихся теперь остервенением и жестокостью, которых он в них никогда ещё не видел.
— Повтори это ещё раз, — прошептал он, ноздри его раздулись.
— И что ты сделаешь со мной? — нагло спросила она, приподнявшись на локтях. — Станешь пытать? Ну же, давай, не стесняйся, я не стану осуждать тебя!
Она рассмеялась громким безумным смехом.
— Приди в себя, Гермиона, — произнёс он, взирая на неё с ужасом. — Это не ты…
— Ну что ты, дорогой, это и есть я, — сказала она. — Я просто поняла, что до сих пор не в полной мере понимала своё предназначение. Не осознавала необходимость подчиняться и угождать тебе, моему мужу. Но теперь я прозрела! Я поняла, что смысл моей жизни в служении тебе…
— Служении? — выплюнул Люциус, пришедший от этого абсурдного и кощунственного слова в невероятную ярость. Он с негодованием схватил её за плечи и стал трясти: — Хочешь мне служить? Хочешь подчиняться мне? Хочешь, чтобы я приказывал тебе? Помыкал тобой?
Она видно не ожидала от него столь яркой реакции, а потому, будто бы растерялась даже на мгновение.
— Да, — наконец, с вызовом воскликнула она, подаваясь ему навстречу. Глаза её, тем не менее, не могли полностью скрыть возникшего в ней волнения, голос дрогнул: — Давай, Люциус! Властвуй надо мной! Распоряжайся! Я хочу попробовать. Узнать, каково это!
Губы его скривились от отвращения, и он отошёл от неё, проведя скованной бессильным гневом рукой по своему, покрывшемуся испариной лицу.
— Что ж, прекрасно, — выдохнул он. — Если тебе так хочется…
Он вновь взглянул на неё, после чего выплюнул:
— Встань на четвереньки.
Гермионе потребовалось мгновение, чтобы осознать сказанное им. Грудь её беспокойно вздымалась, по лицу прошла судорога, но она всё же соскользнула с дивана на пол, встала на колени, и глубоко вздохнув, опустила руки перед собой.
— Развернись, — скомандовал он, и Гермиона подчинилась. Зубы его скрипнули. — Оголи ягодицы и ползи к камину.
Забросив полы своего халата себе на спину, Гермиона медленно двинулась в указанном направлении. Люциус также неспешно стал идти вслед за ней, не спуская глаз с её белых бёдер и призывно раскрывающейся при каждом её шаге промежности…
Вопреки всему, он её сейчас не хотел. Свирепость, которая породилась в нём, была куда сильнее плотского влечения, а потому, когда Гермиона дошла до камина, Люциус просто остановился рядом с ней, глядя на неё с высоты своего роста, почти с ненавистью.
Неуклюже повернув голову вверх, Гермиона выжидающе взглянула на него.
— Что, нравится? — выдавил он. — Вот так, тебе нравится?
Он слегка толкнул её голенью в плечо. Ноздри Гермионы раздулись, но она ничего не сказала. Губы Люциуса расплылись в хищной улыбке, и он опустился в своё кресло напротив камина. Подрагивающая от негодования рука его схватила со стоящего рядом столика графин с огневиски.
— Хочешь продолжить? — поинтересовался он.
— Это твоя воля, мой господин, — произнесла она, голос её трепетал.
Люциус наполнил себе бокал и, сделав глоток, откинулся на спинку кресла вытягивая ноги перед собой, после чего, не отрывая взгляда от Гермионы, медленно произнёс:
— Оближи мой ботинок.
В зале повисла тишина.
Гермиона не тронулась с места.
— Ну же, давай, — зло выплюнул Люциус, указывая взглядом на лакированный мысок своего правого ботинка. — Ты же хотела полностью подчиняться мне?
Плечи Гермионы дрогнули, и она неуверенно подошла ближе. Люциус осушил бокал залпом, когда она села у его ног. Шёлковая ткань халата спала с её плеч, полностью оголяя грудь. Оторвав свои дрожащие руки от пола, она прикоснулась к его ноге и медленно приподняла её вверх. Люциус запрокинул подбородок. Рот у него приоткрылся. В глазах Гермионы блеснули слёзы, она нервно облизнула свои уже не такие яркие губы, после чего судорожно вздохнув, склонилась над мыском его ботинка. В следующее мгновение Люциус с силой выдернул ногу из её рук и вскочил с кресла, так, что она отшатнулась в сторону.
— Никогда, — выдохнул он, склоняясь над ней и хватая её пальцами за подбородок. — Не смей поступать так больше. Никогда… не смей подчиняться мне…
Из глаз Гермионы брызнули слёзы, и она закрыла их.
— Никогда, — снова прошептал он, прямо ей в ухо. Всё внутри него разрывалось от зверского, испепеляющего его бешенства, и он едва ли узнавал теперь свой собственный голос. — Не смей… ползать передо мной на коленях… Ты моя жена… Гермиона. Так и веди себя… достойно.
Он так сильно сжал свои зубы, что у него заболела челюсть. Рывком убрав руку от её лица, он развернулся и стремительно покинул зал.
***
Ту ночь, как и несколько последующих Люциус провёл в другой спальне. Злость, которую он испытывал на Гермиону, не позволяла ему ложиться с ней в одну постель. Он устал. Люциус был опустошён. Пережитые им за последнее время события оказались для него изматывающими настолько, что даже сон его теперь был беспокойным, он ложился уже за полночь, работая допоздна, а по утрам чувствовал себя так, словно не отдыхал вовсе. Дела, однако, не могли ждать, а потому он покидал поместье с рассветными лучами, не дожидаясь появления Гермионы за завтраком, и возвращался вечером несколько раньше неё, чтобы поужинать в одиночестве, провести время с Розой и закрыться в своём кабинете до тех пор, пока Гермиона и сама не уходила спать. Он также больше не просил мистера Бэгза показывать ему её в зеркалах.
Спустя пять таких дней, правда, в полнолуние, Люциус никак не мог уснуть в этой ненавистной ему уже, одинокой постели, перед глазами его то и дело возникала перемещающаяся по залу на четвереньках Гермиона. Сцена эта, отвратительная ему до сих пор, вызвала у него в эту ночь внезапно очень сильное томленье внизу живота. Он вспоминал её округлые ягодицы и сладкую ложбинку между них, таящую сразу два вожделенных отверстия… Люциус откинул одеяло и, поколебавшись ещё мгновение-другое, решительно покинул комнату.