– Ну, ладно, – он оглядывает собравшихся. – Итак, полагаю, это и есть наша маленькая команда выживших. Дайте-ка на вас поглядеть.
Он изучает шестерых Убогих с ног до головы и разражается смехом.
– Ты, знаешь ли, тоже не подарок, Баннинстер, – язвит Пандер, ее взгляд за толстыми линзами очков кажется еще более суровым.
– Ну, ладно, извините, – вздыхает Малакай. – Просто… мы же точно там не выживем.
– Очень смешно, – закатывает глаза Акими.
– Ну, ты объяснишь нам, что произошло? – Под подходит ко мне шаркающими шагами, его слепые глаза мечутся из стороны в сторону.
Я рассказываю им все с самого начала. Как Рен пришла к моей камере и пыталась сдетонировать имплант в моем сердце. Не могу удержаться, чтобы краем глаза не наблюдать за Малакаем, когда описываю, как Рен отрезало руку крышкой люка; и от его встревоженного взгляда мне становится легче. Рассказываю, как мне пришлось вручную накладывать жгут, чтобы приостановить кровотечение. Как я деактивировал барьер на выходе и как столкнулся с крысами; о мальчишке в деревне, о старухе, о горящем городе. Я объясняю, что ввел Рен яд дрона в надежде, что она проживет еще хотя бы несколько дней.
– Ни фига себе! – шепчет Игби, когда я заканчиваю.
– Да уж, ни фига себе… – поддерживает Акими.
– Надо идти, – говорит Пандер, снова глядя в сторону платформы. – Мы зря тратим тут время.
– Что насчет остальных? – спрашивает Кина, смотря вдоль коридора на закрытые восемь или девять камер, которые видны отсюда. Далее по кругу Аркана есть и другие.
– Да ни за что на свете мы не откроем эти камеры, – возражает Игби.
– Но мы должны, – настаивает Кина, поворачиваясь к нему, – иначе они умрут.
– Эй, новенькая, – обращается к ней Малакай повелительным тоном, – их не просто так не приняли в наш полуночный клуб.
– Да что, черт возьми, это за полуночный клуб такой? – спрашивает она.
– Учитывая, что тебя не приглашали, это не твое дело.
– Рен разрешала нашей группе выходить по ночам каждую среду, – поясняю я ей. – Нас она считала неопасными, а вот остальных…
– А оказалось, что она сама опасная, – не удержалась Акими.
– Она больна! – выкрикиваю я. – Это не ее вина.
– Опасные они или нет, – продолжает Кина, перекрикивая остальных, – мы не можем оставить их умирать с голоду в камерах – это просто варварство.
– А если мы их выпустим, то сыграем в «Угадай, кто тут серийный убийца», – возражает Малакай.
– Да это мы станем убийцами, если оставим их умирать, – парирует Кина.
– Ты что, забыла, кто мой сосед? – спрашивает Малакай, стуча в запертую дверь камеры, смежной с его. – Дам подсказку: его любимая фраза – «Лука Кейн, я убью тебя». Ничего не напоминает? Сомневаюсь, что твой парень захочет, чтобы Тайко Рот бродил по этим коридорам.
Я заставляю себя опустить тот факт, что он назвал меня ее парнем, и стараюсь состредоточиться на более важном: Малакай прав, я не хочу освобождать Тайко Рота.
Все почему-то смотрят на меня.
– Ну? – спрашивает Под.
– Что ну? – переспрашиваю я, застигнутый врасплох внезапной коллективной атакой.
– Выпускаем остальных? – присоединяется Игби.
– Не знаю я, почему вы меня спрашиваете?
– Не знаю, – отвечает Игби.
– Может, проголосуем? – предлагает Под.
– Нет, – резюмирует Кина, – мы не будем голосовать на тему того, жить этим людям или умирать. Мы их выпускаем.
Молчание прерывает Малакай:
– Ладно, кто за то, чтобы оставить их в камерах, поднимите руки.
– Я же сказала, мы не будем голосовать! – сердится Кина.
Под, Игби, Пандер и Малакай поднимают руки.
– Большинство, – констатирует Малакай. – Итак, как отсюда выбраться?
– Стойте! – не сдается Кина. – Минуточку. У этих людей тоже есть братья и сестры в реальном мире, отцы и матери. Что, если бы в этих камерах сидели ваши близкие, разве вы не хотели бы, чтобы кому-то хватило смелости выпустить их?
– Ну, конечно, – пожимает плечами Малакай, – но что поделать, жизнь несправедлива. Иногда выигрываешь, иногда проигрываешь.
– Что ж, я не дам им проиграть, – говорит Кина.
Она устремляется к ближайшей двери, выдвигает замок и открывает ее.
Я чувствую, как напрягается каждый мускул моего тела от неизвестности и ожидания, что за этой дверью окажется очередной монстр.
Но ничего не происходит, ни звука. Кина заглядывает в камеру, и мы потихоньку собираемся у нее за спиной.
Мальчик лет десяти-одиннадцати стучит по экрану, висящему на стене, и что-то бормочет себе под нос. Кажется, он даже не замечает нас.
«Совсем ребенок», – мелькает у меня в голове, и я не понимаю, как могли машины обвинить его в совершении преступления, каким бы оно ни было.