Я иду медленно, ноги горят после такого подъема. Прохожу мимо квартиры номер семь – здесь когда-то жили Джакс и Джанто; номер девятнадцать – здесь жил старый мистер Ки, пока его не выселили соседи, обнаружив, что он откачивает из дождевого коллектора больше воды, чем положено. Я двигаюсь дальше, до сорок четвертой квартиры – мой старый дом.
Я поворачиваю дверную ручку, ожидая сопротивления, но дверь не заперта, и с длинным, громким скрипом она открывается нараспашку в темный коридор.
Я стою снаружи, глядя в темноту моего старого дома. Руки дрожат, дыхание замирает. Я не смел верить, что когда-нибудь снова увижу этот дом.
Я захожу внутрь и первое, что узнаю, – это запах. Запах дома, моего дома, он несет с собой миллион образов из детства: родители, друзья, те времена, когда я смеялся и плакал, споры и наше отчаянное положение, которое, даже будучи ребенком, я чувствовал ежедневно.
– Привет! – зову я, чувствуя себя глупо при этом – чего я ожидал в ответ, дружественного приветствия?
Я прохожу дальше, мимо открытой двери в ванную, где наша крошечная душевая занимает один угол, а трубы выходят через окно прямиком к дождевому коллектору. В ванной никого нет, но при взгляде на подоконник я тут же воспоминаю, как однажды Молли упала и ударилась головой, когда мы играли в прятки.
Я отступаю назад в короткий коридор, сердце колотится в ужасающем ожидании, что я могу обнаружить бездыханные тела сестры, или отца, или их обоих.
Я иду в гостиную. Ничего не изменилось за годы моего отсутствия – все та же тесная комната с потертой мебелью и испачканным ковром. Тут никого нет, как и на кухне.
Осталось две комнаты: спальня родителей и комната, которую мы с сестрой делили на двоих.
Я начинаю со спальни родителей – комнаты, в которой умерла моя мама, куда ворвались маршалы, которым заплатила семья Тайко, потащили меня в здание суда, где Хэппи провела надо мной суд и вынесла смертный приговор.
Я открываю дверь и чувствую вечерний ветерок в открытое окно. Вижу, что на кровати сидит кто-то и смотрит на город. Я сразу узнаю его силуэт.
– Папа, – зову я дрогнувшим голосом, на грани срыва.
Он медленно оборачивается, и его моргающие глаза встречаются с моими. Он видит меня, но продолжает широко и ненормально улыбаться.
Я пытаюсь побороть ужас при виде отца таким, приготовиться к нападению, хлопнуть дверью, убежать – но не могу даже пошевелиться.
Отец не встает с кровати, вместо этого он медленно поворачивается к окну и смотрит на разрушенный город.
Сердце снова колотится, как при подъеме на верхний этаж Вертикали, или как тогда, когда я впервые понял, что Рен пыталась убить меня. Почему он не нападает на меня?
«…Они не убивают своих кровных родственников», – сказала тогда Шион, считая меня наркоманом.
Если он не нападет на меня, потому что я его кровный сын, значит, на каком-то подсознательном уровне он помнит меня? Конечно!
– Пап, – снова зову я, входя в комнату, и стою около кровати. Я смотрю в его моргающие глаза, сажусь рядом. – Это я, Лука, твой сын.
Его глаза, кажется, смотрят сквозь меня и вновь возвращаются к открытому окну. Я кладу ладонь на его руку и чувствую, какой он холодный. Должно быть, он сидел здесь все время, пока шел снег, и продрог на морозном воздухе. Закрыв окно, я беру с кровати одеяло и оборачиваю вокруг отца.
Сев рядом с ним, я смотрю в окно. Какое-то время мы просто наблюдаем, как луна поднимается над городом. Я смотрю на тумбочку и вижу ожерелье, которое носила мама, – отец купил его ей за две монеты у детей-барахольщиков много лет назад.
Я чувствую слезы в уголках глаз и, смахнув их, спрашиваю:
– Ты помнишь меня? Ты мой отец, ты вырастил меня, помнишь?
– Он не знает, кто ты, – отвечает голос у двери.
Вскочив с кровати, я прижимаюсь спиной к стене.
– Ты еще кто, черт возьми? – спрашиваю я, оглядываясь в поисках оружия, чтобы защитить себя от тощей женщины, прислонившейся к дверному косяку.
– Боже, Лука, да ты выглядишь хуже, чем я себя чувствую.
Я всматриваюсь в нее и вижу, что это вовсе не женщина, а девушка, возможно, на пару лет младше меня. И тогда я узнаю эти глаза. Она выросла, ей уже не четырнадцать лет. Она выглядит изможденной, кожа пепельного цвета, волосы жидкие и неухоженные. Но эти глаза я узнаю всегда.
– Молли?
Ничего не отвечая, она просто уходит обратно в свою спальню, которую мы делили вместе, будучи детьми.
Я иду за ней, в полном шоке от того, что она жива и не заражена.
Я открываю дверь в нашу некогда совместную комнату. Молли сидит на одной из двух односпальных кроватей, достает из кармана горсть непонятно чего и открывает верхний ящик небольшого комода рядом с кроватью. Она кладет туда маленькие прозрачные пластиковые полоски, оставив себе одну, и открывает ее.