– Кто здесь? – тихо позвала она. Голос прозвучал хрипло и неестественно громко.
В ответ – тишина. Но теперь она была иной. Напряженной. Анна почувствовала, что за ней наблюдают. Не из одной точки, а отовсюду. Со стен, из-за углов, с потолка. Это было то же ощущение, что и снаружи, но теперь оно усилилось в сто крат.
Она подошла к входной двери, чтобы проверить, действительно ли она закрыта. Ручка была массивной, кованой. Она потянула ее. Дверь не поддалась. Она нажала на нее плечом. Никакого результата. Дверь была заперта. Или... заперта изнутри чем-то большим, чем просто замок.
Паника, с которой она боролась, начала подниматься по горлу, холодной волной. Она оказалась в ловушке. Слова старика на крыльце вспомнились ей с новой силой: «Он никого не выпускает».
«Нет, нет, нет, – застучало у нее в висках. – Это просто старая дверь. Она заела. Нужно найти другой выход».
Она стала лихорадочно светить фонарем по стенам, ища еще одну дверь. И тут ее луч выхватил нечто, от чего кровь застыла в жилах.
На стене, прямо рядом с зеркалом, кто-то нарисовал углем или грязью странный символ. Он напоминал переплетенные между собой спирали, закрученные в бесконечную петлю. А под символом была нацарапана надпись:
«ВРЕМЯ ЗДЕСЬ НЕ ЛИНЕЙНО. НЕ ВЕРЬ СВОИМ ГЛАЗАМ. НЕ ВЕРЬ СВОИМ УШАМ. А.Ф.»
А.Ф. Алберт Финч? Тот самый краевед, о котором говорили в закусочной? Значит, он действительно был здесь. И он оставил предупреждение.
Анна почувствовала головокружение. Все это было слишком странно, слишком нереально. Дневник Изабеллы, хлопнувшая дверь, запертый выход, эта надпись... Она прислонилась лбом к холодной деревянной стене, пытаясь успокоиться. Ей нужно было дышать. Глубоко.
Она зажгла одну из свечей с каминной полки в гостиной. Мягкий, живой свет озарил небольшое пространство вокруг нее, создав крошечный островок относительного уюта в море мрака. Она поставила свечу на столик рядом с дневником Изабеллы. Пламя колебалось, отбрасывая на стены причудливые, пляшущие тени.
Именно тогда она заметила на полу, в углу комнаты, свернутый коврик. А из-под него торчал уголок какого-то предмета. Любопытство, сильнее страха, заставило ее подойти. Она отодвинула коврик ногой.
Под ним лежала маленькая, потрепанная плюшевая зайка. Одна из ее стеклянных глазниц была выбита, а розовая кофточка запачкана грязью. Игрушка выглядела свежее, чем все остальное в этом доме. Как будто ее обронили здесь недавно.
Анна медленно наклонилась и подняла зайку. По ее рукам пробежала дрожь. Эта игрушка... она была точь-в-точь как у Маши. Абсолютно такая же. Та самая модель, тот самый цвет. Не может быть...
Она сжала игрушку в руке, и вдруг из ее глубины, слабым, искаженным звуком, донеслась знакомый детский напев: «...спит усталая игрушка, книжки спят...»
Музыкальный механизм. У Машиной зайки тоже был музыкальный механизм.
Анна отшатнулась, как от укуса змеи, и выронила игрушку. Она упала на пол, и мелодия оборвалась.
Это было невозможно. Совпадение? Но как такое возможно? Это была точно та игрушка. Она узнавала каждую потертость.
Слезы подступили к глазам. Горе, которое она пыталась загнать вглубь, вырвалось наружу. Она опустилась на колени перед камином, рыдая. Все это – заброшенный дом, странные звуки, запертая дверь – было ничто по сравнению с этим жестоким, необъяснимым напоминанием о ее потере. Это было хуже любого призрака.
Она сидела так, может, минуту, может, десять, пока рыдания не стихли, оставив после себя пустоту еще более глубокую, чем прежде. Она вытерла лицо и подняла взгляд. Свеча все так же горела на столике. А рядом с ней лежал дневник Изабеллы, открытый на той странице, куда он упал.
И там, в свете пламени, Анна увидела нечто, что заставило ее кровь похолодеть.
Рядом с ее собственной, только что упавшей слезой, на странице дневника была еще одна капля. Такая же влажная. Но она была не прозрачной, а темной, как чернила. Или... как старая, запекшаяся кровь.
Анна протянула дрожащую руку и коснулась страницы. Капля была влажной. Свежей.