Существо – она не могла назвать это иначе – медленно поднялось с пола. Оно было выше человеческого роста, бесформенное, постоянно меняющее очертания. Оно не имело четких границ; его края колебались, как пламя, но черное, поглощающее свет. Из его «тела» доносилось то самое тяжелое, влажное дыхание, что она слышала внизу.
Ххххх-ууууу... ххххх-ууууу...
Оно не двигалось к ней. Оно просто стояло, заслоняя собой дверь. Его «взгляд», если можно было назвать так направленную на нее пустоту, был лишен злобы. В нем была лишь бесконечная, всепоглощающая пустота и... голод. Жажда.
Анна стояла, прижавшись спиной к столу Джонатана Олдриджа. Она чувствовала холод, исходящий от существа, могильный холод. Она видела, как на полу вокруг него появляется иней.
И тогда существо сделало нечто. Оно протянуло в ее сторону одну из своих щупалец-рук. Движение было медленным, почти робким. Кончик щупальца был не острым, а скорее размытым, как расплывчатая тень. Оно тянулось к ней не чтобы схватить, а как будто... чтобы прикоснуться. Понять. Попробовать.
В этот момент Анна увидела в этой темной массе что-то еще. На мгновение ее очертания стали четче, и в них проступили обрывки чего-то знакомого. Какое-то женское платье, как у Изабеллы с портрета. Кусок мужской куртки, похожей на ту, что был на Петровиче в закусочной. Детская рука, маленькая, с грязными пальцами...
«Оно» было не монолитным. Оно было составным. Слиянием нескольких частей. Так же, как и шепот внизу.
Это осознание не принесло облегчения. Оно заставило ужас обрести новую силу.
Щупальце приближалось к ее лицу. Анна зажмурилась, готовясь к прикосновению, к боли, к смерти.
Но прикосновения не последовало.
Она открыла глаза. Щупальце замерло в сантиметре от ее щеки. Оно дрожало, как будто испытывая внутреннюю борьбу. Потом оно медленно, нехотя, отступило.
Существо издало глубокий, булькающий вздох, полный тоски и разочарования. Затем оно начало медленно отступать, растворяться. Его форма снова стала расплывчатой, оно попятилось к стене, из которой вышло, и стало вливаться обратно в деревянную обшивку, как вода впитывается в губку. Через несколько секунд от него не осталось и следа. Только пятно влаги на стене да невыносимый запах тления.
Холод постепенно отступил. Комната снова стала обычной, пыльной и заброшенной.
Анна стояла, не двигаясь, еще несколько минут. Потом ее ноги подкосились, и она опустилась на пол, вся дрожа. Она не плакала. Она была на грани слез. На грани страха. Она была в состоянии глубочайшего шока.
Оно не тронуло ее. Почему? Потому что «еще не время»? Потому что она «не готова»? Или потому что... ее боль была для него слишком ценной, и он хотел смаковать ее подольше?
Анна не знала ответа. Она знала только одно: она находится в одном доме с существом, которое является физическим воплощением кошмара. И у нее не было никакого способа защититься.
Она подняла голову и посмотрела на прибор с маятником. Тот снова качнулся. На этот раз сильнее. И снова замер.
Часы. Они что-то отсчитывали. Время до следующей встречи? Время до того, как «Оно» станет сильнее? Время до конца?
Анна поняла, что ей нужно выбираться из этой комнаты. Но куда идти? Все дороги ведут... обратно к входной двери. И к Нему.
Собрав последние силы, она поднялась на ноги и, пошатываясь, вышла из кабинета обратно в коридор. Она огляделась. Коридор был пуст. Но теперь она знала, что пустота – самая большая ложь в этом доме.
Он был полон. Полон тех, кто пришел сюда до нее. И теперь они стали частью одного целого. Частью «Обитателя» этого дома.
И Анна чувствовала его взгляд на себе. Со всех сторон. Из каждой щели в стене. Он наблюдал. И ждал.
Интерлюдия. Хроники Безумного Краеведа
Если Элиас Ван Хорн пришел в Дом в отчаянии, то Алберт Финч приближался к нему с трепетным, почти религиозным любопытством. Для него, неудачливого архивариуса и одержимого местными легендами, Дом на опушке был не проклятием, а величайшей загадкой его жизни. Безысходность – удел слабых, а он, Финч, был исследователем. Он собирал крупицы знаний о семье Олдриджей и их странном поместье двадцать лет.
Его скромная квартирка в Годриховой Лощине походила на лабиринт, сложенный из папок и книг. Стены были увешаны старыми фотографиями, вырезками из газет, его собственными зарисовками, на которых Дом был изображен с разных ракурсов, всегда – с искаженными перспективами. Он переписывался с маргиналами вроде него самого по всему свету, и именно эта переписка привела его к контакту с профессором Ван Хорном. В своем последнем, еще не отправленном письме он писал: «Дорогой Элиас, магнитные аномалии – лишь симптом. Болезнь этого места – само Время. Оно здесь не течет, а пульсирует, как гниющее сердце. Я чувствую его удары в основании черепа. Завтра я пересекаю порог. Если мои теории верны, это письмо вы получите еще до того, как я уйду».