Именно тогда он понял, что наблюдение – не паранойя. Чувство стало осязаемым. За ним следили из-за деревьев. Он резко обернулся, впиваясь взглядом в чащу. Ничего. Только стволы, уходящие в сумрак, как черные барышни тюрьмы. Но ощущение не проходило. Оно исходило отовсюду: из-под земли, из самого воздуха. Лес стал одним большим глазом, а зрачком этого глаза был он, Элиас Ван Хорн.
Он потянулся к портфелю, расстегнул молнию. Его пальцы наткнулись на холодный металл. «Око Хроноса» – так он втайне называл устройство, чертежи которого он вез с собой. Оно должно было помочь. Оно было ключом. Ключом к тому, чтобы все исправить. Или окончательно разрушить.
Внезапно сзади раздался шорох. Элиас вздрогнул и судорожно обернулся, роняя портфель. Из-за угла дома показалась фигура. Это был не монстр, а всего лишь старик, низкорослый и сгорбленный, одетый в лохмотья. Его лицо было испещрено глубокими морщинами, а глаза, бледно-голубые, почти выцветшие, смотрели куда-то сквозь Элиаса.
– Вам чего? – просипел старик. Голос у него был скрипучий, как ржавая дверь.
– Я... я ищу дом семьи Олдриджей, – выдавил Элиас, поднимая портфель и инстинктивно прижимая его к груди.
– Нашли, – старик кивнул на особняк. – Только он вас не ждал.
– Мне нужно кое-что внутри. Записи. Возможно, инструменты.
Старик усмехнулся, беззвучно, лишь растянув беззубый рот.
– Много кто чего искал. Ищут до сих пор. – Он мотнул головой по направлению к дому. – Там все еще шепчутся. По ночам. Алберт, бедолага, тоже шептался перед тем, как замолкнуть навек.
Элиас похолодел. Алберт Финч. Значит, он действительно был здесь.
– Что с ним случилось?
– Нашел то, что искал, – старик повернулся и поплелся прочь, к лесу, не оглядываясь. – И потерял то, что имел. Не спешите. У времени здесь свои правила. Оно течет... липко.
Элиас хотел окликнуть его, спросить еще что-то, но старик будто растворился в сумраке между деревьями. Исчез так же внезапно, как и появился. Оставив после себя лишь чувство леденящей тревоги.
Теперь он остался один на один с Домом. Ощущение наблюдения усилилось втрое. Казалось, сама древесина стен впитывает его образ, запоминает каждый мускул на его лице. Он поднялся по ступеням. Дерево скрипело под его весом с таким стоном, будто ему причиняли боль. Он протянул руку к железной дверной ручке, покрытой патиной. Она была ледяной, даже через перчатку.
Дверь была не заперта.
Он толкнул ее. Она поддалась с тихим, затяжным скрипом, который показался ему самыми громкими звуками, которые он слышал в жизни. Перед ним открылся мрак. Густой, бархатный, пахнущий пылью, плесенью и чем-то еще – сладковатым, тошнотворным запахом тления, смешанным с озоном, как после грозы.
Элиас переступил порог.
И тут дверь с оглушительным, финальным грохотом захлопнулась у него за спиной.
Темнота стала абсолютной. Он замер, сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Он судорожно шарил рукой по стене, нащупывая выключатель, хоть какое-то подтверждение реальности. Ничего. Только шершавая, холодная штукатурка.
Он достал из кармана зажигалку. Огонек вырвал из тьмы клочок пространства: прихожая с высоким потолком, заставленная тяжелой, старомодной мебелью, покрытой белыми простынями. Простыни свисали скорбными складками, напоминая саваны. В воздухе висела пыль, кружащаяся в луче света, как мириады мельчайших существ.
И тогда он услышал их.
Сначала это был едва уловимый шепот. Не из одной точки, а отовсюду сразу – из-за стен, из-под пола, с потолка. Десятки, сотни голосов, переплетающихся в невнятный гул. Он не мог разобрать слов, но интонация была ясна – голод, тоска, бесконечное ожидание. Шепот нарастал, заполняя собой все пространство, давя на барабанные перепонки.
– Молчите! – крикнул Элиас, и его собственный голос прозвучал чужим и жалким в этой каменной глотке.
Внезапно в глубине дома гулко, с металлическим лязгом, пробили часы.
Бом...