Анна почувствовала, как по спине пробегает холодок. Ее рука с фонарем дрогнула. Она знала, что должна идти назад. Записка была права. То, что ждало ее в глубине подвала, было хуже, чем жажда.
Но ноги сами понесли ее вперед. Любопытство? Жажда? Или неотвратимая сила петли, ведущая ее к назначенной встрече?
Она сделала несколько шагов по сырой земле. Проход был узким, стены сходились. И тут она его услышала. Не дыхание, а тихий, монотонный звук. Как будто кто-то плачет. Тихо, безнадежно.
Звук доносился из темноты впереди. Это был детский плач.
Сердце Анны сжалось. «Маша...» – прошептала она беззвучно.
Это была ловушка. Она знала. Обитатель использовал ее самое больное место. Но знание не помогло. Плач был таким реальным, таким знакомым...
Она сделала еще шаг. И еще. Плач становился громче. Теперь она различала всхлипывания.
И тогда луч ее фонаря выхватил из мрака фигуру. Небольшую, сгорбленную. Сидящую на корточках в углу подвала и плачущую.
Это была не Маша.
Это действительно была маленькая девочка, но незнакомая. Лет восьми. В грязном, порванном платьице. Ее волосы были спутаны, а плечи подрагивали от рыданий.
Девочка подняла голову, услышав шаги. Ее лицо было бледным, заплаканным. Но самым ужасным были ее глаза. Они были не детскими. В них была бездна такого возрастающего, нечеловеческого ужаса, что Анна невольно отшатнулась.
– Он здесь... – прошептала девочка, ее голосок был хриплым, сорванным. – Он в стенах... Он смотрит на нас...
Анна замерла. Она понимала, что видит призрак. Или проекцию Обитателя. Но видение было настолько жутким и живым, что ее охватила ледяная жалость.
– Кто ты? – тихо спросила Анна.
– Лида... – прошептала девочка. – Меня зовут Лида. Он забрал моих маму с папой... А меня оставил здесь. Навсегда.
Лида. Имя из дневника Финча. Его сестра, умершая в детстве. Обитатель показывал Алберту ее. А теперь показывал ей.
– Я тоже боюсь, – сказала Анна, и ее голос дрогнул. – Я помогу тебе. Мы вместе найдем выход.
Девочка покачала головой, и по ее бледным щекам покатились новые слезы.
– Выхода нет. Только петля. – Она подняла худенькую ручку и указала куда-то за спину Анны. – Он уже за тобой.
Анна резко обернулась, направляя луч фонаря в темноту.
Там никого не было.
Когда она снова посмотрела на угол, девочка исчезла. На сыром полу осталось лишь небольшое влажное пятно. Как от слез.
Анна стояла одна в подвале, слушая, как ее собственное сердце бьется в такт тиканью невидимых часов. Она поняла главное. Обитатель не просто пугал ее. Он изучал ее. Он показывал ей фрагменты чужих трагедий, чтобы понять, какая боль жжет ее сильнее всего. Он готовил почву. Искал самый эффективный ключ к ее душе.
Записка в кармане была не просто предупреждением. Она была доказательством того, что ее страдания уже стали частью истории этого дома. Частью петли.
И самое ужасное было в том, что она сама, ее будущее «я», возможно, уже написала эту записку. И положила ее в карман своему прошлому «я», которое сейчас стояло здесь, в подвале, и с ужасом осознавало свою судьбу.
Круг замкнулся.
Глава 8. Археология ужаса
Выйти из подвала оказалось проще, чем войти. Лестница не пыталась закрутиться в петлю, стены не сдвигались. Анна поднялась наверх в тот же самый скромный коридор второго этажа. Ощущение было странным – будто Дом, удовлетворив свое любопытство или продемонстрировав свою власть, на время отпустил ее. Как кошка, поигравшая с мышью и позволившая ей отползти в угол.
Она стояла, прислонившись к стене, и дышала прерывисто, пытаясь привести в порядок мысли. Встреча с призраком Лиды, пусть и иллюзорным, всколыхнула в ней не только страх, но и что-то иное – острое, жгучее чувство ответственности. Эта девочка, реальная или нет, была жертвой. Как и Алберт Финч. Как и Изабелла Олдридж. Как и десятки, а может, и сотни других, чьи имена канули в лету.
И она, Анна, была следующей в этой череде.
Но что, если попытаться разорвать эту цепь? Не физически – это казалось невозможным, – а ментально? Если нельзя убежать от петли, может, можно ее понять? Использовать ее законы против нее самой?