Она сидела за массивным столом, перед ней лежала разобранная коллекция находок. Черный эбонитовый аппарат стоял чуть в стороне, как черный паук, притаившийся в центре своей паутины. Анна глубоко вздохнула, ощущая холодную тяжесть медальона Изабеллы на своей груди. Он стал ее талисманом, напоминанием о том, что она не первая и, возможно, не последняя.
– Хорошо, – прошептала она, больше для себя, чем для кого-либо. – Давай поговорим.
Она взяла трубку. Мертвая тишина. Она подождала, прислушиваясь. Ни гуда, ни шороха.
– Алло? – тихо сказала она в трубку. – Я... я хочу понять.
Помех не последовало. Тишина была абсолютной, давящей. Она была хуже, чем искаженные голоса. Она была подобна безразличному взгляду хищника, который наблюдает за тщетными попытками жертвы вырваться из пасти.
– Я знаю, что ты меня слышишь, – продолжила Анна, ее голос звучал громче, увереннее. Она обращалась не к абоненту, а к самому Дому, к петле. – Я знаю, что ты показываешь мне... эхо. Эхо меня самой. Но я хочу знать больше. Покажи мне их. Покажи мне тех, кто был до меня.
Она замолчала, ожидая. Ничего. Лишь собственное дыхание, отдающееся эхом в трубке.
Отчаявшись, она попробовала другой подход. Она взяла в свободную руку медальон Изабеллы, сжала его.
– Изабелла, – позвала она, чувствуя себя нелепо. – Изабелла Олдридж. Ты здесь? Ты можешь услышать меня?
И тогда в трубке что-то произошло. Тишина сменилась слабым, далеким шумом. Не голосом, а скорее звуком, похожим на шелест платья по паркету. Легкий, едва уловимый скрип.
Анна замерла, впиваясь в трубку.
Шелест приблизился. И послышался вздох. Тихий, женский, полный безмерной печали. Это был не ее вздох.
– Изабелла? – снова позвала Анна, ее сердце забилось чаще.
В ответ – еще один вздох, ближе. И потом слабый, прерывистый шепот, словно доносящийся из-за толстого стекла:
«...она пыталась... предупредить... но он не слушал... гордыня... его гордыня... погубила нас всех...»
Голос был тонким, воздушным, но в нем слышалась бездна страдания.
– Кто? Джонатан? – спросила Анна.
«...он открыл Дверь... и из щели между мирами... выползло ЭТО... оно было маленьким... слабым... как червячок... но оно питалось временем... нашей болью... и росло...»
Голос Изабеллы (если это был он) прервался, перейдя в тихие рыдания. Анна сжала медальон так сильно, что металл врезался ей в ладонь.
– Как остановить это? Скажи мне!
«...нельзя остановить... можно только... сменить стражника...» – прошептал голос, и его звучание стало слабеть, как будто говорящая отдалялась. «...кто-то должен... остаться... держать Дверь приоткрытой... чтобы оно не вырвалось наружу... иначе... оно поглотит все...»
– Что значит «сменить стражника»? – настаивала Анна, но в трубке снова воцарилась тишина, на этот раз окончательная.
Она медленно положила трубку. Разговор был коротким и породил больше вопросов, чем ответов. «Сменить стражника». «Держать Дверь приоткрытой». Значит, кто-то уже был этим стражем? Джонатан? Или... сам Обитатель был и тюрьмой, и тюремщиком?
Мысли путались. Она почувствовала усталость. Решимость, с которой она начинала, понемногу утекала, как песок сквозь пальцы. Ей нужно было отдохнуть. Хотя бы ненадолго закрыть глаза.
Анна забралась в большое кожаное кресло в углу библиотеки, свернулась калачиком и, не выпуская из рук фонарика, погрузилась в тревожную дремоту. Ей снились обрывки снов: смеющаяся Маша, строгое лицо Максима, которое вдруг искажалось ужасом, и бесконечный коридор, по которому она бежала, не в силах найти выход.
Ее разбудил звук. Не громкий, но отчетливый. Стук. Не в дверь, а... в окно? Но окна в библиотеке были заколочены досками. Она прислушалась. Стук повторился. Он доносился не извне, а из глубины дома. Это был ритмичный, металлический звук. Как будто кто-то стучит костяшками пальцев по радиатору или по трубе.
Анна встала, ее тело затекло и болело. Взяв фонарик, она вышла в коридор. Стук был слышен четче. Он доносился с первого этажа, и был настойчивым, почти требовательным.