Звук был неестественно низким и протяжным. Он не просто звучал – он вибрировал в костях.
Бом...
Элиас почувствовал, как воздух сгущается. Пыль замерла в своем танце. Тени заколебались, стали длиннее, гуще.
Бом...
Третий удар. Он поднял зажигалку выше. В конце длинного коридора ему померещилось движение. Что-то темное, бесформенное, колышущееся, как желе.
Бом...
Четвертый удар отозвался болью в сердце. Он вспомнил слова старика: «У времени здесь свои правила». Он понял, что это не просто бой часов. Это отсчет. Отсчет до чего-то.
Бом...
Пятый. Шепот стал громче, в нем проступили отдельные слова. Его имя. «Элиас... Элиас...»
Бом...
Шестой. Температура в прихожей упала на несколько градусов. Его дыхание превратилось в клубы пара. Он отступил к двери, нащупывая ручку. Она не поддавалась, будто вросла в дерево.
Бом...
Седьмой. Тень в конце коридора стала приближаться. Она не шла – она текла, растекаясь по стенам и полу, поглощая свет от зажигалки. Теперь в шепоте он различал голоса. Молодые, старые, мужские, женские. Все они сливались в одну мольбу, одно требование.
Бом...
Восьмой. Он увидел в этой темной массе обрывки лиц – искаженных ужасом, пустых, умоляющих. Он узнал одного – Алберта Финча, его глаза были широко раскрыты, рот беззвучно кричал.
Бом...
Девятый. Существо было уже близко. От него исходил тот самый сладковатый запах тления, но теперь он был невыносимым. Элиас почувствовал, как его разум начинает скользить, поддаваться панике. Он рванул дверь снова, с криком отчаяния.
Бом...
Десятый. Холод стал ледяным. Зажигалка погасла, не выдержав натиска тьмы. Его окружила абсолютная чернота и шепот, который теперь звучал прямо у его уха.
Бом...
Одиннадцатый. Он упал на колени, чувствуя, как нечто влажное и неоформленное обвивает его ноги, ползет вверх по телу. Это было не прикосновение твердого объекта, а скорее погружение в вязкую, живую массу, сотканную из чужих воспоминаний, чужих страданий.
БОМ...
Двенадцатый удар прозвучал не как звук, а как разрыв самой реальности. Он отозвался во всем его существе, выворачивая душу наизнанку. Свет вспыхнул снова, но это был не свет зажигалки. Это было мерцающее, фосфоресцирующее сияние, исходившее от самого существа, которое теперь стояло перед ним во всей своей чудовищной полноте.
Это не был призрак. Это был конгломерат. Слияние. Гора плоти, в которой угадывались конечности, торсы, лики, застывшие в вечном крике. Они шевелились, сплетались и расползались, как личинки. Это были все, кто когда-либо заходил в этот дом. Все жертвы. Все, кто искал. Все, кто потерял.
Существо наклонилось над ним. Шепот стих, сменившись одним голосом, который был эхом десятков других. В нем слышалось не зло, а бесконечная, всепоглощающая пустота и жажда.
– Присоединяйся к нам, Элиас, – прошептало Оно. – Стань частью целого. Здесь твое время никогда не кончится.
Элиас Ван Хорн вскрикнул. Но его крик был поглощен мягкой, неумолимой массой, которая накрыла его с головой, как волна. Его последним осознанным ощущением был стук его собственного сердца, который слился с тиканьем тех самых часов, отсчитывающих вечность в сердце Дома на опушке.
А потом наступила тишина. Тишина, которая была громче любого крика.
Глава 1. Осколки зеркала
Дорога была серой лентой, затянутой в петлю времени. Казалось, она не ведет никуда, а просто существует, бесконечно повторяя один и тот же пейзаж: чахлые сосны, просевшие от времени телеграфные столбы, изредка – покосившиеся почтовые ящики у поворотов на давно забытые проселки. Анна смотрела на эту мелькающую за стеклом монотонность, и ей казалось, что это и есть метафора ее жизни теперь. Однообразие горя. Бесконечный путь без пункта назначения.
Она убегала. Не от чего-то конкретного – от самой себя. От тишины в собственной квартире, которая стала оглушительной после того, как умолкли смех Маши и тяжелые шаги Максима. От предметов, которые превратились в мучительные реликвии: недочитанная книжка на табуретке, забытый Максимом на тумбочке ремень с пряжкой в виде якоря, яркий детский след от фломастера на обоях в прихожей.