Она пыталась сопротивляться. Она кричала, но ее голос сливался с хором других. Она пыталась держаться за свое «я», за образ себя – веселой, беззаботной Вали из 1958 года. Но это «я» таяло, как сахар в воде.
Последним осознанным образом, промелькнувшим в ее разуме, был «Шевроле-210», стоящий на солнечной поляне. Машина, которая привезла ее сюда. К дому.
Потом не стало Вали. Было лишь Эхо. Еще один голос в бесконечном Шепоте. Еще один пласт памяти в голодном организме Обитателя.
А на втором этаже, в комнате, которую она так и не нашла, на туалетном столике лежала помада ярко-красного оттенка «Огненный рубин». Рядом валялась фотография, сделанная Настей: Валя и Денис, смеющиеся, на фоне старого рояля. На их лицах – ни тени страха. Только беззаботная юность, навсегда застывшая в моменте, который для них уже не имел ни прошлого, ни будущего.
И в общем хоре шепота, если бы кто-то мог его разобрать, теперь звучал и ее голосок, тихо напевавший обрывок песни Элвиса, что играла в машине по дороге к Дому. Бесконечный, зацикленный припев, ставший ее вечной колыбельной в теле монстра, для которого время было всего лишь пищей.
Глава 10. Лицо из зеркала
Сообщение от самой себя стало для Анны и компасом, и тяжелым крестом. «Думай о нас. Их любовь – это щит». Эти слова она повторяла как мантру, пытаясь оградиться от постоянного, давящего чувства наблюдения. Она практиковалась: закрывала глаза и погружалась в воспоминания. Не в те, что были омрачены аварией, а в светлые, полные смеха и тепла. Прогулка в парке, когда Маша впервые увидела белок и заливисто смеялась. Вечер, когда они с Максимом танцевали на кухне под старую кассету, пока суп остывал. Эти воспоминания действительно работали. На несколько минут жуткое ощущение, что за тобой следят из каждой щели, ослабевало. Обитатель отступал, ослепленный чуждой ему яркостью.
Но щит был хрупким. Стоило ей выйти из библиотеки, стоило столкнуться с новым проявлением аномалии, как страх снова накатывал, и тень возвращалась.
Ее новой целью была комната с зеркалами. Анна не знала, где ее искать. В доме было много зеркал – в прихожей, в ванной, в отдельных комнатах. Но «комната с зеркалами» звучала как нечто особенное. Возможно, будущая Анна имела в виду не просто комнату с одним зеркалом, а некое специфическое место.
Она решила начать с самого очевидного – с бального зала. Там были высокие арочные окна, но между ними могли быть и зеркала в золоченых рамах, чтобы визуально расширять пространство. Она спустилась вниз, стараясь держать в уме образ Максима, его твердую руку на ее плече.
Бальный зал встретил ее ледяным безмолвием. Ее фонарь выхватывал из мрака пустоту. Она медленно шла вдоль стены, внимательно всматриваясь. И нашла. Не зеркало, а дверь. Небольшую, почти потайную, скрытую в глубине ниши за тяжелой портьерой, которая истлела от времени. Дверь была не из дуба, а из темного, почти черного дерева, и на ней была вырезана спираль – символ петли вероятно.
Сердце Анны забилось чаще. Это было оно. Она чувствовала. Она потянула за ручку. Дверь не была заперта. Она открылась бесшумно, словно ее только что смазали.
За дверью оказался не коридор, а небольшое помещение. И оно действительно было комнатой с зеркалами. Но не такими, как она ожидала.
Это была не гардеробная и не будуар. Это было нечто иное. Комната была круглой, без окон. Ее стены, потолок и пол были сплошь покрыты зеркалами. Они были старыми, потускневшими, с темными пятнами и причудливыми узорами, как на старинном стекле. И они отражали не ее, а... друг друга. Создавая бесконечный, уходящий вглубь лабиринт из отражений. Анна, стоявшая на пороге, отразилась в зеркале напротив, и это отражение отразилось в следующем, и в следующем, уходя в бесконечность, пока не превращалось в крошечную, искаженную точку вдали.
Эффект был головокружительным. Она стояла на краю бездны, состоящей из нее самой. Тысячи, миллионы Анн смотрели на нее с немым вопросом в глазах. Некоторые отражения были четкими, другие – размытыми. Некоторые двигались синхронно с ней, а другие... другие, казалось, жили своей собственной жизнью. В одном из дальних зеркал она увидела свою фигуру, сидящей на полу и плачущей. В другом – свою же фигуру, бегущую в панике. В третьем – стоящую спиной к ней.