«Тонкая грань», – вспомнила она слова записки. Да, здесь граница между реальностью и отражением была до невозможности тонкой. Она сделала шаг внутрь. Зеркальный тоннель перед ней сдвинулся, исказился. Отражения замерцали, как призраки. Она услышала шепот. Тот же самый, многоголосый шепот, но на этот раз он исходил не из стен, а из зеркал. Он доносился из бесконечной глубины.
Анна... Анна... наконец-то... мы ждали...
Она зажмурилась, пытаясь сосредоточиться на щите. На образе Маши. Но на этот раз это не помогало. Зеркала, казалось, поглощали ее свет, ее воспоминания, искажали их.
И тогда она ее увидела.
Не в глубине, а в зеркале прямо перед собой. Свое отражение было обычным – испуганная женщина с фонарем. Но за ее спиной, в отражении комнаты, стояла еще одна фигура. Маленькая, хрупкая. Девочка.
Анна медленно обернулась. Комната за ней была пуста. Только дверь в бальный зал. Она снова посмотрела в зеркало. Фигура девочки все еще была там. Она стояла, опустив голову, в простом синем платьице, которое Анна узнала бы из тысячи. Это было платье ее сестры. Сестры, которой не было в машине в тот роковой день.
Лена.
Младшая сестра, которую она обожала и которую... не смогла спасти. Не в аварии. Годом ранее. Рак. Быстрая, беспощадная болезнь, которая унесла Лену за три месяца. Анна была рядом до конца. Но чувство вины осталось. Вины за то, что была здоровой. За то, что жила, когда Лена – яркая, талантливая Лена – умерла в шестнадцать лет.
И теперь Обитатель, этот архивист боли, извлек из ее памяти самый острый, самый глубокий шип.
– Нет, – прошептала Анна, отступая от зеркала. – Нет, это не она.
Девочка в зеркале подняла голову. Это было лицо Лены. Бледное, исхудавшее от болезни, но ее. Глаза, огромные и печальные, смотрели прямо на Анну.
«Аня?» – донесся голосок. Тихий, слабый, точно такой, каким он был в последние дни. «Аня, это ты?»
Голос шел не из комнаты. Он исходил из зеркала. Он был плоским, безэховым, но до жути реальным.
– Ты не настоящая, – сказала Анна, сжимая фонарик так, что пальцы побелели. – Ты просто... воспоминание. Его игра.
«Мне так холодно, Аня,» – простонала девочка в зеркале. Она обхватила себя руками. «Здесь так темно и холодно. И одиноко. Я не хочу быть одна.»
Анна чувствовала, как ее защитный щит трещит по швам. Боль от потери Лены была другой, нежели от потери мужа и дочери. Она была старой, зарубцевавшейся, но от этого не менее острой. И Обитатель копался в этой ране с хирургической точностью.
– Я не могу тебе помочь, Леночка, – голос Анны дрогнул. – Тебя нет.
«Но я же здесь!» – голосок прозвучал с ноткой детской обиды. «Я вижу тебя! Ты меня видишь! Почему ты не подойдешь ближе? Почему ты оставила меня тогда?»
Последняя фраза ударила Анну прямо в сердце. «Почему ты оставила меня?» Это был тот самый вопрос, который она задавала себе бессонными ночами после смерти сестры. Почему она не могла сделать больше? Почему медицина оказалась бессильна? Почему Бог забрал именно ее?
– Я не оставляла тебя, – выдохнула она, и по ее щекам потекли слезы. – Я была с тобой до конца.
«Но теперь ты здесь, а я там,» – Лена в зеркале указала худеньким пальчиком на Анну, а потом на себя. «И между нами стекло. Как тогда, в больнице. Ты приходила, смотрела на меня через стекло, а я не могла тебя обнять.»
Анна помнила это. Палату интенсивной терапии. Лену, подключенную к аппаратам, и ее саму снаружи, прижавшую ладонь к холодному стеклу. Это было за день до конца.
Ее горе было настолько сильным, что она на мгновение забыла, где находится. Она сделала шаг к зеркалу. К Лене.
«Да, так,» – прошептала девочка, и на ее губах появилась слабая, болезненная улыбка. «Подойди ближе. Я хочу тебя видеть.»
Анна подошла вплотную к зеркальной поверхности. Ее отражение слилось с отражением Лены. Они стояли рядом, сестры, разделенные лишь тонким слоем стекла и серебра.
«Мне так страшно, Аня,» – сказала Лена, и ее глаза наполнились слезами. «Здесь есть другие. Они шепчутся. Они говорят, что я могу выйти. Если ты поможешь мне.»
– Как? – спросила Анна, сама не веря, что вступает в этот диалог.