Автокатастрофа. Сухое, безличное слово, за которым скрывалась бездна. Врач в больнице говорил что-то про «мгновенную смерть», «не страдали». Это должно было утешать. Не утешало. Потому что их не стало в один миг. А ее мир рухнул, и падение длилось уже три месяца, двадцать семь дней и... она перестала считать часы.
Рулевое колесо под ее пальцами было холодным. Она сжала его так, что костяшки побелели. Старая «Тойота» была их семейной машиной, «рабочей лошадкой», как шутил Максим. Здесь, на пассажирском сиденье, всегда стояло автокресло Маши. Теперь его не было. Анна выбросила его в тот же день, вернувшись из морга, с диким, животным криком, который рвал горло. Но она до сих пор чувствовала его призрачное присутствие, легкую вмятину на обивке сиденья.
Она ехала на север. Куда глаза глядят. Без карты, без навигатора. Телефон лежал на пассажирском сиденье выключенным. Она боялась включить его и увидеть десятки сообщений с соболезнованиями, которые больше походили на уколы жалости. Ей нужно было одиночество. Абсолютное. Чтобы никто не трогал ее боль, не пытался «помочь», заливая рану чужими словами. Ее горе было единственным, что у нее осталось от них. И она не была готова с ним расставаться.
Небо, и без того хмурое, начало сжиматься, превращаясь в свинцовую плиту. Первые тяжелые капли упали на лобовое стекло, оставили жирные следы. Затем дождь хлынул стеной, размывая и без того неяркий мир за окном в серую акварель. Ветер раскачивал машину, и шум ливня сливался с воем ветра в единый оглушительный гул. Видимость упала почти до нуля. «Дворники» с трудом справлялись с водяным потоком, метаясь из стороны в сторону, как сумасшедшие метрономы, отсчитывающие последние секунды перед чем-то неотвратимым.
«Нужно переждать», – промелькнуло в голове. Ехать дальше было смертельно опасно. Она сбавила скорость, вглядываясь в промокшую темноту в поисках укрытия. Карма цивилизации, казалось, кончилась полчаса назад. Ни заправок, ни кафе. Только лес, бесконечный и мрачный.
И вот, почти как мираж, справа показался слабый огонек. Анна свернула на узкую, разбитую грунтовку, которая уходила вглубь чащи. Колеса проваливались в колеи, заполненные водой, машину бросало из стороны в сторону. Огонек приближался. Сквозь завесу дождя проступили очертания бревенчатого строения – дорожная закусочная. Вывеска, криво висящая на одной цепи, скрипела на ветру. На ней угадывались стертые буквы: «…ЕЛЫЙ МЕДВЕ…Ь». «Белый медведь»? «Смелый медведь»? Было не разобрать.
Она заглушила двигатель на крошечной парковке перед домом. Кроме ее «Тойоты» здесь стоял еще один автомобиль – старый, видавший виды грузовичок ржавого цвета. Анна закрыла глаза, прислушиваясь к стуку дождя по крыше. Это был успокаивающий звук. Он заглушал все остальное. На несколько минут она просто сидела, позволяя усталости и онемению окутать себя, как одеялом.
Затем она глубоко вздохнула и распахнула дверь. Порыв ветра едва не вырвал ее из рук. Дождь хлестал по лицу, мгновенно промочив волосы и куртку. Она перебежала к крыльцу и толкнула тяжелую деревянную дверь.
Теплый, густой воздух, пахнущий жареным луком, кофе и влажной древесиной, обволок ее. Внутри было тесно, но уютно. Несколько столиков с клеенчатыми скатертями, длинная стойка, за которой виднелась дверь на кухню. На стенах – пожелтевшие фотографии охотников с трофеями, потускневшая карта области и чучело медвежонка в углу, смотрящее на посетителей стеклянными глазами.
В заведении было три человека. За стойкой, облокотившись на нее и что-то жуя, сидел мужчина лет пятидесяти, дородный, в клетчатой рубашке и подтяжках. Хозяин, судя по всему. У дальней стены, уставившись в стакан с темной жидкостью, сидел другой мужчина, тощий, с осунувшимся лицом и нервными руками. И третья – полная женщина в цветастом платье и фартуке, которая вытирала тарелки за стойкой. Официантка или жена хозяина.
Когда Анна вошла, все трое повернули к ней головы. Взгляды были не враждебными, но отстраненными, изучающими. Чужаков здесь, видимо, было немного.
– Добрый вечер, – тихо сказала Анна, стряхивая с себя капли воды.
– Вечер, – буркнул мужчина за стойкой. – Погодка разошлась не на шутку. Проходите, обсохните.
Анна кивнула и выбрала столик у окна, откуда было видно ее машину. Она сняла промокшую куртку и повесила на спинку стула. По телу пробежала дрожь – не столько от холода, сколько от резкой смены обстановки.