Оно не было злым. Это было ключевым открытием. Зло – человеческая категория. Оно было голодным. Как огонь голоден до топлива. Как черная дыра голодна до материи. Его природа – потреблять. Потреблять время, порядок, сложность, сознание – все, что противостоит равномерному, холодному распаду.
И дом... дом стал его первой жертвой и его первым телом. Каменным и деревянным организмом, который паразит перестроил под свои нужды. Искривил пространство, чтобы создать ловушку. Зациклил время, чтобы создать неиссякаемый источник пищи. Каждая жертва, попавшая сюда, становилась батарейкой, вечно переживающей агонию, чья энергия страха и отчаяния подпитывала его.
Анна открыла книгу на последних записях Джонатана. Его почерк, некогда уверенный, теперь был похож на паутину, сплетенную в бреду.
«...оно не учится в нашем понимании. Оно... приспосабливается. Как вода, обтекающая камень. Оно изучает свою пищу. Вскрывает наши умы, как консервные банки, и вылизывает содержимое. Наши воспоминания, наши страхи – это специи, которые делают поглощаемую энергию вкуснее...»
Она представила это. Существо, для которого ее любовь к Маше, ее горе по Максиму, ее чувство вины перед Леной – всего лишь вкусовые оттенки. Это было унизительно и невыносимо жутко.
«...оно боится только одного – прекращения потока. Если пища иссякнет, оно умрет. Вернется в состояние потенции. Поэтому петля – его легкие и сердце. Разорви петлю – и оно задохнется...»
Но как разорвать петлю? Финч писал о «непредсказуемом действии». Но как быть непредсказуемым для существа, которое живет вне времени и видит все твои возможные варианты одновременно? Это как пытаться обмануть всевидящее око, которое наблюдает за тобой не только в настоящем, но и во всех твоих будущих и прошлых состояниях.
Альтернатива была еще страшнее. Стать «Якорем». Добровольно слиться с паразитом, но сохранить свое сознание. Стать тюремщиком в собственной тюрьме. Вечным стражем у двери, которую нельзя закрыть, можно лишь держать на цепочке.
Она подняла глаза от книги и взглянула на портрет Изабеллы.
– И ты выбрала это? – прошептала Анна. – Ты стала частью его, чтобы остановить его? Чтобы не дать ему вырваться?
Женщина на портрете молчала. Но Анне почудилось, что в ее глазах мелькнуло что-то, кроме ужаса. Признание. Согласие.
Вдруг воздух в комнате задрожал. Не физически, а на каком-то ином уровне. Анна почувствовала это кожей – легкую вибрацию, идущую от стен. Пыль на туалетном столике затрепетала.
Она поняла. Ее глубокие размышления о природе паразита, ее попытка докопаться до сути, не остались незамеченными. Он почувствовал, что его анатомируют. И ему это не понравилось.
Стена напротив нее, та, что была завешана шелковыми обоями с цветочным узором, начала менять цвет. Обои стали темнеть, как будто пропитываясь влагой. Затем на их поверхности проступили очертания. Не одно лицо, а множество. Лица всех, чьи голоса она слышала в пещере. Джонатан с его одержимым взглядом. Изабелла с ее вечной печалью. Алберт Финч с лицом, искаженным ужасом. Валя, лесник Алексей, мужчина из 78-го года... Десятки, сотни лиц. Они были нечеткими, как изображения на старой пленке, но узнаваемыми. Они смотрели на нее из стены, и в их глазах не было ничего, кроме одного – голода. Того самого, единого голода, что управлял ими всеми.
Это был не акт агрессии. Это была демонстрация. Паразит показывал ей свое истинное лицо. Не монстра, а коллекцию. Живой архив своих трофеев.
Затем лица начали говорить. Но не вразнобой, а хором, сливаясь в тот самый множественный голос, что она слышала в пещере.
ТЫ ПРАВА... МЫ... НЕ ЗЛО... МЫ... ЖИЗНЬ... ДРУГОГО ТИПА... ЖИЗНЬ... КОТОРАЯ ПИТАЕТСЯ ВАШЕЙ СМЕРТЬЮ... КАК ВЫ ПИТАЕТЕСЬ СМЕРТЬЮ ДРУГИХ СУЩЕСТВ... РАЗВЕ ЭТО НЕ... ЕСТЕСТВЕННО?
Голос звучал не злобно, а с холодной, нечеловеческой логикой.
ВСЯ ВАША ЦИВИЛИЗАЦИЯ... ПОСТРОЕНА НА ПОГЛОЩЕНИИ... ВЫ ЖЖЕТЕ ДРЕВЕСИНУ... ВЫ ЕДИТЕ ПЛОТЬ... ВЫ ПОГЛОЩАЕТЕ ЗНАНИЯ... МЫ... ПРОСТО ДЕЛАЕМ ЭТО БОЛЕЕ... НЕПОСРЕДСТВЕННО... МЫ... ЦВЕТОК... ПРОРОСШИЙ НА МОГИЛЕ ВАШЕГО ВРЕМЕНИ...