– Что ты делаешь? – тихо спросила она, не обращаясь ни к кому конкретно.
В ответ стена напротив нее, та, что была украшена гобеленами, задрожала. Гобелен с изображением охоты зашевелился. Фигуры людей и собак на нем потеряли четкость, поплыли, как краска на мокром холсте. Затем ткань начала вздуваться пузырями. Пузыри лопались, и из них сочилась темная, липкая субстанция. Но это была не просто грязь.
Анна присмотрелась, и кровь застыла в ее жилах. В этой субстанции были лица. Искаженные, кричащие лица, вмурованные в стену, как окаменелости в породе. Они не были нарисованными. Они были настоящими. Их рты были открыты в беззвучном крике, глаза выпучены от ужаса. Она узнала некоторые из них – Джонатан Олдридж с его горящим взглядом, Изабелла с ее вечной печалью, но теперь искаженной агонией.
Стена не просто текла. Она рождала плоть.
Процесс пошел дальше. Из размягченной штукатурки и дерева начали проступать конечности. Руки, ноги, пальцы, скрюченные в судороге. Они были разных размеров, разных эпох. Вот худая, изможденная рука в лохмотьях, вероятно, одной из первых жертв. А вот рука в манжете викторианской эпохи. А вот современная, в куртке, похожей на ту, что была на леснике Алексее.
Они не просто торчали из стены. Они шевелились. Деревяно, механически, словно марионетки, но шевелились. Пальцы сжимались и разжимались, руки тянулись к ней, цепкие и беспомощные одновременно.
Анна отступила назад, но тот же процесс начинался и на других стенах. Весь бальный зал превращался в гигантский, живой коллаж из замурованных в агонии тел. Потолок тоже изменился. С него свисали, как стропила, скрюченные позвоночники, переплетенные между собой, образуя жуткий каркас. С потолка капала темная, густая жидкость, пахнущая медью и разложением.
И тогда из центра зала, из самого паркета, начала подниматься основная масса. Та, что Анна видела в пещере, но теперь не сокрытая в подземелье, а явленная во всей своей немыслимой «красе».
Это была не просто груда тел. Это была их сплавленная, переплавленная в единое целое гора. Сотни, тысячи тел, конечностей, голов, сросшихся в один гигантский, пульсирующий конгломерат. Кости служили опорой, мышцы и внутренности – связующим материалом. Не было ни верха, ни низа. Головы росли из спин, ноги торчали из грудных клеток, пальцы прорастали из глазниц.
И все это жило. Дышало. Шевелилось.
Груда медленно поднималась, занимая добрую треть зала. Ее поверхность была подобна бурлящему болоту, где лица и конечности появлялись на поверхности, чтобы через мгновение с булькающим звуком уйти вглубь, уступая место другим. Стоны, которые доносились оттуда, были не просто звуками. Это был физический гул, вибрация, которая пронизывала воздух и заставляла вибрировать кости Анны.
Она увидела знакомых. Вот мелькнуло лицо Вали из 1952 года, искаженное ужасом. Вот – Алберта Финча, его рот был открыт в беззвучном крике. Вот – мужчины из 1978 года, он пытался что-то сказать, но из его рта выползали только черви. Она увидела даже того старика с крыльца – его глаза были пусты и мертвы.
А потом она увидела их.
В самой глубине массы, словно в самом сердце этого монстра, она увидела два лица. Более четких, чем другие. Максим и Маша. Их глаза были закрыты, выражения спокойны, почти умиротворены. Но это спокойствие было самым ужасным. Оно было неестественным. Как спокойствие восковых фигур. Они были не просто частью монстра. Они были его украшением. Его самыми ценными трофеями.
– Нет... – выдохнула Анна, и ее голос был слабым писком в этом аду звуков. – Нет...
В ответ гора плоти задрожала. Лица на ее поверхности обратились в ее сторону. Тысячи глаз уставились на нее. И все они, в унисон, произнесли одно и то же слово. Не голосом, а самим своим существованием, вибрацией своей боли:
СМОТРИ...
Это был не приказ. Это была просьба. Мольба. «Смотри на нас. Видь, что мы такое. Видь цену нашего существования.»
Анна смотрела. Она не могла отвести взгляд. Ее разум отказывался воспринимать масштаб кошмара. Это было не просто чудовище. Это был памятник. Памятник каждой ошибке, каждой трагедии, каждой капле страдания, что была поглощена этим местом. Это была физическая боль самого дома, вывернутая наизнанку.