Ирина сломалась первой. Она начала говорить, что нужно открыть дверь. Что там, наверное, помощь пришла. Что это саперы ищут их после обстрела. Она путала реальности. Сергей держал ее, пытаясь встряхнуть, но в ее глазах было лишь безумие.
– Они зовут, Сережа, – шептала она. – Мама зовет. И Дима... твой брат Дима... он же жив, да? Он там, за дверью.
Он не удержал ее. В тот момент, когда он отвернулся, чтобы проверить, спит ли Лида, Ирина с тихим смешком отодвинула шкаф. Она была неестественно сильна. Дверь распахнулась, и в проеме, вместо коридора, стояла толпа. Теней, полулюдей, разлагающихся тел. И впереди всех – ее мать, улыбающаяся гнилыми зубами.
– Мамочка! – крикнула Ирина и бросилась к ней.
Сергей увидел, как темная масса поглотила ее. Ее крик оборвался, превратившись в один из голосов общего шепота. Он рванулся вперед, но дверь с грохотом захлопнулась. Шкаф, который он с таким трудом устанавливал, лежал опрокинутым. Он остался один. С дочерью.
Лида не плакала. Она смотрела на дверь большими, понимающими глазами.
– Мама ушла к тете, – сказала она безразличным тоном. – Теперь наша очередь.
Это было последней каплей. Солдат в нем умер. Остался только отец. Отец, который должен защитить своего ребенка любой ценой. Даже если эта цена – вечное заточение.
С нечеловеческим усилием он втащил шкаф обратно, завалил дверь. Потом принялся ломать мебель в комнате. Он забил досками не только дверь, но и маленькое окно, оставив лишь щель для света. Он создал неприступный бункер. Последний рубеж обороны.
Они просидели там, как он думал, несколько дней. Консервы кончились. Вода тоже. Лида слабела. Она все время спала, а просыпаясь, шептала с невидимой Катей. Однажды утром он не смог ее разбудить. Она была холодной. Но не мертвой. Ее грудь слабо вздымалась, а на губах застыла странная, недетская улыбка.
– Папа, – прошептала она, не открывая глаз. – Я там... так красиво... Все играют... Мы будем играть вечно...
Он понимал, что это конец. Обитатель забрал ее, не ворвавшись в комнату. Он забрал ее душу.
Сергей остался один. В полной тишине. Шепот за дверью стих. Стук прекратился. Было лишь слышно, как его собственное сердце медленно, как затвор винтовки, отсчитывает последние часы.
Он взял свой армейский нож и на стене, рядом с забитым окном, выцарапал несколько слов. Не мольбу о помощи. Не проклятие. А отчет. Последний рапорт.
«Комната очищена. Пост оставлен. Личный состав: выбыл. Волков.»
Потом он сел спиной к забитой двери, положил на кололи пустое ружье и стал ждать. Он не знал, чего. Штурма? Смерти? Но ничего не происходило.
Он не умер от голода и жажды. Он понял, что время здесь работает иначе. Голод был, но он не убивал. Жажда мучила, но не сводила в могилу. Он был обречен на вечное бдение. На вечную охрану своего поста.
Прошли дни. Недели. Годы. Он чувствовал, как его разум медленно угасает, как песок сквозь пальцы. Временами ему казалось, что за дверью слышны голоса. Новые голоса. Женский крик. Мужские ругательства. Шепот, в котором он различал имя «Анна». Но это уже было не важно.
Он стал частью дома. Его последним солдатом. Вечным часовым у запертой двери на втором этаже. Его тело, высохшее и обессиленное, сидело в той же позе, а взгляд остекленевших глаз был устремлен в щель в досках, за которой была лишь тьма. Иногда, очень редко, его палец судорожно дергался, будто нажимая на несуществующий спуск. Он все еще охранял свой рубеж. Даже когда его «я» уже давно растворилось в общем шепоте, став еще одним безликим стражем в анатомии Обитателя.
А комната так и оставалась закрытой. Молчаливым саркофагом, хранящим последнюю тайну солдата, для которого война никогда не закончилась. Она просто сменила фронт.
Глава 17. Геометрия Забвения
Сознание вернулось к Анне медленно, как будто всплывая со дна смоляного озера. Она лежала на холодном, влажном камне, и первое, что она ощутила, был не холод, а шум. Не внешний, а внутренний. Неумолчный гул десятков голосов, спорящих, шепчущих, стонущих у нее в голове. Это был похмельный синдром от соприкосновения с абсолютным ничто, и его последствия были хуже любой мигрени.