– Я... я отдаю тебе свою вину, – проговорила Анна, обращаясь к двери, к существу за ней. – Вину за тех, кого я не спасла. За тех, кого оставила.
На мгновение ничего не произошло. Затем щупальца сжались. Не больно, но твердо. И из зева двери хлынул поток... не света, не тьмы, а чего-то иного. Поток воспоминаний. Но не картинок, а чистых, обнаженных эмоций.
Анна снова стояла у той роковой машины. Но на этот раз она не просто видела ее – она чувствовала леденящий ужас, беспомощность, стыд. Она чувствовала каждую крупицу того отчаяния, что съедало ее тогда.
Она сидела у постели Лены и чувствовала не просто печаль, а гложущее ощущение собственного бессилия, смешанное с эгоистичным желанием, чтобы это мучение поскорее закончилось – и для Лены, и для нее самой.
Это были не просто воспоминания. Это были квинтэссенции ее страданий, выжженные дотла, лишенные контекста, оставшиеся лишь чистой, неразбавленной болью.
И эта боль вырывалась из нее. Она вытекала через глаза, через рот, через поры кожи. Она кричала, но не звуком, а всей своей душой. Она чувствовала, как что-то рвется внутри. Как нити, связывающие ее с этими воспоминаниями, одна за другой лопаются.
Процесс длился вечность. Когда он наконец прекратился, Анна рухнула на колени. Она была истощена до предела. Она чувствовала себя... пустой. Выпотрошенной. Она пыталась вызвать в памяти лицо Лены – и не могла. Она помнила факт: у нее была сестра, она умерла от рака. Но она не могла вспомнить ее улыбку, звук ее голоса, тепло ее руки. Эти воспоминания были вырваны с корнем. Осталась лишь бледная, безжизненная тень знания.
То же самое произошло и с воспоминаниями об аварии. Она помнила, что Максим и Маша погибли. Но она не могла воспроизвести в уме звук смеха дочери. Не могла ощутить твердость руки мужа. Осталась лишь пустота и призрак боли, но самой боли – той, что жгла годами, – не было.
Анна заплакала. Но слезы были без эмоций. Это были слезы потери самой потери. Она отдала Обитателю не просто воспоминания. Она отдала часть своей души. Ту часть, что делала ее той, кем она была.
Щупальца отпустили ее. Живая паутина на двери замерла, а затем медленно, с сухим шелестом, стала втягиваться в щели в древесине. Через несколько мгновений дверь снова стала обычной – старой, деревянной, с простой железной ручкой.
Проход был открыт.
Но Анна не могла пошевелиться. Она сидела на полу, охватив колени руками, и смотрела в пустоту. Кто она теперь? Женщина, которая забыла боль своей утраты? Что осталось от нее, если вычесть страдание?
– Ты осталась, – тихо сказала Изабелла, и в ее голосе была бесконечная жалость. – Ты осталась живой. Сильной. Той, кто решился на это. Боль не определяет нас, дитя мое. Определяют наши поступки.
– Ты совершила акт величайшей воли, – добавил Финч. – Ты пожертвовала своим прошлым, чтобы получить шанс на будущее. Не только для себя.
Анна медленно подняла голову. Она посмотрела на свою руку. Темные прожилки почти исчезли. Остался лишь бледный, как шрам, след. Плата была принята.
Она встала. Ее тело было легким, почти невесомым. Голова была странно ясной. Шепот других голосов стих. Теперь в ее сознании царила тишина. Болезненная, оглушительная тишина.
Она протянула руку и повернула ручку. Дверь на чердак открылась беззвучно.
За ней была тьма. Но не та, что прежде. Это была тихая, пустая тьма забвения. Тьма, в которую она только что отдала часть себя.
Анна переступила порог. Жертва была принесена. Теперь начиналась расплата.
Глава 22. Бал призраков
Тишина на чердаке была иного качества. Не гнетущая, не враждебная, а… пустая. Как в заброшенном соборе после того, как ушли последние прихожане и унесли с собой все молитвы. Воздух был неподвижным и холодным, пахнущим лишь пылью и остывшим металлом. Аппараты Олдриджа стояли молча, их призрачное свечение угасло. Темный сгусток – «сердце» аномалии – исчез, оставив после себя лишь ощущение вывернутого наизнанку пространства в центре комнаты.
Анна стояла на пороге, чувствуя странную легкость. Ту, что наступает после тяжелой болезни, когда тело свободно от лихорадки, но душу заполняет слабость и опустошение. Жертва была принесена. Дверь открыта. Но что теперь?