Обитатель был здесь. Он был везде. И он показывал ей цену ее свободы. Ценой стал весь мир.
Машина снова и снова проезжала мимо самой себя. С каждым циклом лес вокруг становился все темнее, деревья – более корявыми и мертвыми. Небо приобретало зловещий лиловый оттенок. Их двойники выглядели все более изможденными и испуганными.
Максим отчаянно пытался свернуть с дороги, развернуться, но любое отклонение от маршрута приводило к тому, что черная стена появлялась сразу перед капотом. Они были заперты. Не в Доме. В моменте. В моменте своей гибели, который теперь длился вечно и множился, как вирус.
Анна смотрела на лицо дочери на заднем сиденье. Настоящей дочери. В ее глазах был уже не детский испуг, а понимание. Понимание того, что они в аду. И что этот ад – дело рук ее матери.
Анна закрыла глаза. Изабелла была права. Она убила их вечность. И не только их. Она убила все.
Теперь у нее был только один выход. Один способ исправить содеянное. Но для этого ей нужно было вернуться. Вернуться в самое сердце тьмы. В ту самую точку, которую она разорвала. И сделать то, что должна была сделать с самого начала. Не бежать. Не разрушать. А запечатать. Стать той самой пробкой. Стать Стражем.
Она положила руку на руку Максима.
– Останови машину, – тихо сказала она.
– Но…
– Останови. Я знаю, что делать.
Он посмотрел на нее, и в его глазах она увидела непонимание, страх, но и доверие. То самое доверие, что было между ними всегда. Он потянул ручник. Машина замерла на обочине.
Анна посмотрела на Машу.
– Я люблю тебя, солнышко. Запомни это. Всегда.
Потом она посмотрела на Максима.
– Вывези ее отсюда. Как только это станет возможным. Живите.
– Аня, что ты задумала?
Она не ответила. Она открыла дверь и вышла на дорогу. Черная стена уже формировалась впереди, готовясь начать новый цикл.
Анна повернулась к ней спиной и пошла. Не к машине. Не вперед. Назад. Туда, откуда они приехали. Туда, где на опушке стоял Дом.
Она шла, и петля реагировала. Пространство вокруг нее сжималось, пытаясь вернуть ее в цикл. Дорога позади нее исчезала, поглощаемая чернотой. Но она продолжала идти. Она шла против течения времени. Против воли самого мироздания, которое теперь было заражено.
Она дошла до того места, где они впервые увидели Стражa. Там никого не было. Была лишь тишина и мертвый лес.
И тогда она его увидела. Тропинку. Ту, что вела к Дому. Но теперь она была не заросшей. Она была протоптана, как будто по ней прошли тысячи ног. И по бокам от нее, в лесу, стояли они. Тени. Все, кого поглотил Обитатель. Джонатан, Изабелла, Финч, Валя, Алексей, Дима… Все. Они стояли молча, провожая ее взглядами, в которых не было ни ненависти, ни прощения. Было лишь ожидание.
Анна сделала шаг на тропинку. И мгновенно перенеслась на опушку.
Дом стоял перед ней. Но это был уже не старый, полуразрушенный особняк. Он был целым. Более того, он был идеальным. Его стены были безупречно чистыми, окна сияли, сад вокруг ухожен. Но от него исходила такая волна холодного, безжизненного порядка, что было страшнее любого запустения. Это была не жизнь. Это была вечность, законсервированная и выхолощенная.
Дверь была открыта. Внутри горел свет.
Анна глубоко вздохнула. Она снова отдавала свою свободу. Но на этот раз – добровольно. Ради их свободы. Ради мира.
Она переступила порог. Дверь захлопнулась за ней с тихим, но окончательным щелчком.
Снаружи, на дороге, Максим и Маша в машине увидели, как черная стена перед ними вдруг дрогнула, остановилась и начала медленно отступать. Свет вернулся. Лес снова стал зеленым.
Глава 27. Добровольное проклятие
Тишина, захлопнувшаяся за Анной вместе с дверью, была иной. Не мертвой, как прежде, а… насыщенной. Как тишина в соборе после завершения службы, когда эхо последней молитвы еще висит в воздухе, наполняя пространство незримым присутствием. Воздух пахнет воском, старым деревом и легкой, едва уловимой пылью, а не привычным тлением. Свет от люстры в прихожей был теплым, желтым, и он падал на отполированный паркет, а не пробивался сквозь щели в заколоченных окнах.
Анна стояла, прислонившись спиной к массивной дубовой двери, и дышала. Глубоко, полной грудью, как будто впервые за долгие месяцы. Но с каждым вдохом она чувствовала не облегчение, а тяжесть. Тяжесть принятого решения, которое ложилось на плечи мантией из свинца.