Одновременно в той же комнате вспыхнул тусклый, желтоватый свет, похожий на свет старой керосиновой лампы. Он горел мгновение и погас, словно кто-то задул свечу.
И тишину разрезал шепот. Он не имел направления, исходя сразу отовсюду – из воздуха, из земли, из самого тела. Он был на самой грани слышимого, но слова были отчетливыми, полными бездонного отчаяния и предостережения:
«…уходи…»
Артем и Лиза замерли. Бравада слетела с Артема в мгновение ока. По спине Лизы пробежали ледяные мурашки. Это был не трюк. Не ветер в ветвях. Это был… голос. Голос из ниоткуда.
– Пошли, – сдавленно прошептала Лиза, хватая Артема за рукав. – Пошли отсюда. Сейчас же.
Они не побежали. Они отступали, не в силах оторвать взгляд от темного окна, где мелькнуло лицо. Потом развернулись и почти бегом пошли к машине. Их смех, когда они заводили двигатель, был нервным, истеричным. Они уехали, давя на газ, и больше никогда не возвращались в эти места.
Их запись, выложенная позже в сеть, вызвала споры. Кто-то говорил о монтаже. Кто-то – о массовой галлюцинации. Но те немногие, кто бывал у того Дома, понимали – они слышали это. И видели. И этого было достаточно.
Камера, которую никто не держал, медленно приближается к тому самому окну на втором этаже. Оно темное, пустое.
Но если приглядеться к отражению в стекле, можно увидеть не лес, не небо. В глубине его, словно за множеством слоев темного стекла, угадывается силуэт. Женский силуэт. Он неподвижен.
Это Анна. Или то, что от нее осталось. Хранитель. Страж.
Она не улыбается. Не плачет. Ее лицо – это маска, отлитая из опыта тысяч загубленных жизней. В ее многоликих глазах отражаются все ужасы Дома, вся его боль, но также и та единственная искра, что не дает Голоду поглотить все – память о любви. О жизни, которая продолжается где-то там, за пределами ее вечной тюрьмы.
Она не спит. Не бодрствует. Она есть. Она – закон. Она – граница. Она – предупреждение.
Петля продолжается. Она стабильна. Она в безопасности. Но цена этой безопасности – вечное бдение одной души, взявшей на себя бремя целого мира, заключенного в стенах.
И в самой глубине, в том самом алмазном ядре, теплится мысль, которая уже не принадлежит ни Анне, ни Дому, ни Обитателю. Она принадлежит всем им сразу и никому в отдельности:
Петля продолжается. Но теперь у нее есть совесть.
И это, возможно, было самым страшным во всей этой истории.
Конец