– Послушайте, мне нужно укрыться от дождя. Я зайду внутрь.
Она сделала шаг к крыльцу. Старик резко поднял руку. Движение было неожиданно быстрым для его возраста.
– Не ходи. – В его голосе прозвучала металлическая нота. – Уходи. Пока можешь. Вернись в лес. Иди куда глаза глядят. Но не заходи в Дом.
– Почему? – настаивала Анна. Ей стало еще страшнее.
– Потому что он голоден, – прошептал старик, и его глаза наполнились неподдельным ужасом. – Он всегда голоден. И он любит... свежее мясо. Особенно с болью. Боль для него – как специя.
Он посмотрел прямо на Анну, и ей показалось, что он видит ее насквозь. Видит ее горе, ее пустоту, ее боль. Видит все, что она пыталась скрыть ото всех, включая себя.
– Ты вся в боли, девочка, – сказал он тихо. – Он это почуял. Он тебя позвал. И ты пришла. Как овца на заклание.
Анна отступила на шаг. Ей хотелось крикнуть, что он сумасшедший, повернуться и бежать. Но ноги не слушались. Она снова посмотрела на Дом. Слепые окна. Кривые углы. Он стоял молча, поглощая последние лучи света. И в его молчании была страшная правда. Он был не просто зданием. Он был живым. И он ждал.
– Кто вы? – выдохнула она, обращаясь к старику.
Тот снова опустил голову на грудь, словно внезапно обессилев.
– Я? Я никто. Я был кем-то. А теперь я... предупреждение. – Он махнул рукой в сторону леса. – Уходи.
И он замолк, погрузившись в свой ступор снова, как будто и не было никакого разговора.
Анна стояла как вкопанная. Дождь моросил, пробирая до костей. Туман сгущался, и очертания леса уже терялись. Возвращаться туда, в сырую, холодную тьму, пешком, с застрявшей машиной... это было равносильно самоубийству. А здесь был дом. Пусть страшный, пусть со своим сумасшедшим сторожем. Но крыша над головой. Стены.
И в ее душе, опустошенной горем, зашевелилось что-то похожее на вызов. Что такого страшного могло быть в этом доме? Призраки? Тени? Она уже жила с призраками. Ее собственная квартира была населена ими. Что могло быть страшнее тишины, в которой ты слышишь эхо смеха своего ребенка?
Решение созрело само собой. Оно было безрассудным, отчаянным, но оно было единственным.
Она посмотрела на старика в последний раз. Он не двигался.
– Я зайду внутрь, – сказала она твердо, больше для себя, чем для него. – Только пережду дождь.
Старик не ответил. Он казался безжизненным изваянием.
Анна глубоко вздохнула, собрала всю свою волю в кулак и сделала шаг к каменным ступеням крыльца. Каждый шаг отдавался гулко в тишине. Она поднялась на крыльцо. Под ногами скрипели доски. Перед ней была массивная дубовая дверь с тяжелой железной ручкой. Дверь была приоткрыта. Из щели веяло запахом старого дерева, пыли и чего-то еще... сладковатого, затхлого. Запахом времени, остановившегося и начавшего портиться.
Она протянула руку к железной ручке. Металл был ледяным. Она толкнула дверь. Та с тихим, затяжным скрипом поддалась.
Перед ней открылся мрак. Густой, непроглядный.
Анна обернулась в последний раз. Поляна, туман, сидящий на ступенях старик – все это казалось уже далеким, нереальным. Как последний кадр перед тем, как кинолента порвется.
Она шагнула внутрь.
И в тот же миг где-то в глубине дома, словно эхо ее шага, прозвучал первый удар огромных, тяжелых часов.
Бом...
Звук был низким, вибрирующим, идущим из самой глубины здания. Он не предвещал ничего хорошего.
Анна замерла на пороге, слушая, как звук раскатывается по пустым залам и затихает. А затем наступила тишина. Та, что была громче любого крика.
Глава 3. Захлопнувшаяся ловушка
Первый удар часов все еще вибрировал в костях, когда Анна переступила порог. Скрип двери показался ей оглушительно громким в абсолютной тишине, что ждала ее внутри. Он был похож на крик живого существа, на стон, который длился вечность.
Она оказалась в просторном помещении – прихожей или холле. Свет, проникавший через открытую дверь, выхватывал из мрака клочки реальности: паркетный пол, покрытый толстым слоем пыли, в котором ее шаги оставляли четкие отпечатки; высокий потолок с потемневшими лепными украшениями; стены, обитые темным деревом. Воздух был спертым и тяжелым, пахнущим пылью, затхлостью и чем-то еще – сладковатым и гнилостным, как запах увядших цветов, забытых в вазе на месяцы. Этот запах щекотал ноздри и вызывал легкую тошноту.