— Что и?
— Да… не хотел говорить… Но шакалы ублюдка этого каким-то образом в дом отцовский проникли. Взрывчатку подложили, рвануло нехило. Хорошо, что Афгана внутри в это время не было — он у отца на кладбище был. Так что, считай, Сава ему с того света жизнь спас.
Вот тварь. Ему этот дом и даром не нужен, нет там ничего ценного, просто плюнуть в лицо захотел, показать, что в затылок нам дышит.
— Терпение у него на исходе, одним словом. Нужно, Граф, разгребать всю эту хрень.
— Я знаю. Разгребем. Встречу назначим. Дня через два.
— А с Лексой как?
— Макс, ну нас-то учить не надо, как мразей на место ставить. Не впервой же… Есть у меня план. Изгоя еще вызвать надо. Я все продумал.
— Вызовем… не впервой, ты прав. Только в любом случае должен быть план "Б". Он у тебя есть?
— Есть…
— Какой?
— Хороший Ахмед — мертвый Ахмед…
Макс присвистнул, и, глядя мне прямо в глаза, ответил:
— Лучший план из всех, что я слышал… Давно пора.
Проводил Макса до машины и дождался, когда за ворота выедет. Мы обсудили все детали, и сегодня я назначу встречу Ахмеду. У нас осталось два дня. Два дня мнимого спокойствия до момента, когда начнется мясорубка. Момента, когда вся наша схема должна сработать четко и без заминки. Непредсказуемость — то, что выбьет ублюдка из седла. А пока… пока нужно дать ему иллюзию того, что все идет по плану.
Как только порог дома перешагнул, знакомая дрожь по телу пробежала. Потому что я услышал мелодию… ту самую, которую играла там, в Вене. Те же звуки, аккорды, переливы, только звучала в этот раз по-иному. В ней — тихая грусть вперемешку с волнительным ожиданием. Ноты тревожности, переходящие в трепетную душевность. Поднимаюсь по ступенькам, и музыка звучит все громче… а мне опять хочется стоять в стороне и наблюдать за ней. Не сметь прерывать эту интимность, которую только на каком-то самом тонком уровне можно ощутить. Эта мелодия… она звучала как исповедь. Как самое сокровенное признание перед самой собой…
Белоснежные локоны, спускающиеся на плечи, простое хлопковое платье с низким вырезом, и мне вдруг хочется провести между ее лопаток… Подхожу еле слышно, а она настолько с музыкой этой слилась, что не видит и не слышит ничего вокруг. Пока не встал за спиной и не склонился над ней, со словами "не останавливайся, играй"… И она продолжает говорить со мной звуками… которые звучат откровеннее любых слов. Чувствует мое дыхание, и вдруг жалостливые ноты сменяются нервозными аккордами. А я каждую перемену ее настроения на уровне инстинктов чую… Ее призыв, просьбу и желание. Но продолжает, не останавливаясь, импровизируя, завораживая, продлевая этот интимный монолог…
Вздрогнула от прикосновения к телу прохладного скрипичного ключика из платины, усыпанного сверкающими бриллиантами. Лучшего момента подарить ей этот подарок не найти. Я присмотрел его в одной из ювелирных лавок возле Дома музыки в Вене. Пока Лекса бродила по этажам дворца Эрцгерцога Карла, я отлучился на несколько минут, чтобы его купить. Притронулась к нему сейчас тонкими длинными пальцами, и, мечтательно улыбаясь, сказала:
— Раньше я думала, что любить музыку сильнее уже невозможно… Но как же я ошибалась. Теперь в каждой ноте, которую я играю или пою, есть ты…
ГЛАВА 22. Лекса
Он не отпускал меня от себя ни на секунду. Мне иногда казалось, что это все какой-то сон, и он вот-вот закончится или станет кошмаром. Человеку всегда трудно поверить в счастье. И мне было трудно. Особенно когда мы возвращались обратно, из нереальности в реальность. Из беззаботности в мир огромных проблем, и я знала, что они будут. Их будет так много, что мы в них потонем.
Да, за эти несколько недель появилось очень хрупкое и стеклянное "мы". Я сама боялась произносить это вслух, словно скажу — и пойдут трещины. У меня еще не было ничего такого, что казалось бы мне настолько необходимым, как воздух. Я вдруг осознала, что ненастоящей была моя жизнь, а не жизнь Андрея. Это я жила по каким-то правилам, законам и порядкам, расписанным моим отцом и семьей. Там не было места человеческому счастью, искреннему смеху, радужным тонам. Все носили маски, а под ними прятали звериный оскал. С Андреем у меня возник обратный эффект, когда сама маска оказалась оскалом, а под ней пряталось мое настоящее счастье. Нужно было только протянуть руку и сдернуть ее. А потом снова сомнения и страхи. Так ведь не может быть на самом деле. Мне слишком хорошо, и никакого "мы" не существует, даже если я не произнесу это вслух.