Но Андрей произносил, он давал мне какую-то каменную уверенность в том, что мне нечего бояться. А я все равно боялась. Потому что знала своего отца. А еще знала, что — будет, если я останусь с Андреем — война. Отец никогда не поверит, что я приняла это решение добровольно и начнет выгрызать меня всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Не потому что любит. Я никогда не обольщалась на его счет. Он не захочет проиграть. Он захочет получить свое обратно. Когда-то в детстве я поцеловала его в щеку, а он отпрянул от меня и сказал, чтобы я никогда так больше не делала. Свои эмоции нужно уметь держать при себе. С тех пор я не помню, чтобы хоть когда-то обнимала его или ласкалась к нему. Я больше времени проводила с Саидом. Пока это позволял возраст, забиралась к нему на колени, дергала за бороду, корчила ему рожи и целовала в колючие щеки, когда он приезжал после долгого отсутствия. А потом и от него отдалилась. Мне начало казаться, что он следит за мной и ненавидит моего отца.
Какими бы плохими ни были наши родители, мы прощаем им все недостатки, потому что не хотим признавать, насколько они плохи. Ведь других у нас никогда не было. Родителей не выбирают. И я любила Ахмеда. Долго любила. Лет до четырнадцати, пока он не показал мне, какое он чудовище. Я продолжала его любить и потом, но уже осторожно и с болезненным разочарованием. Наверное, когда-нибудь я буду жить очень далеко от него. Звонить ему по праздникам и надеяться, что у него все хорошо… а еще страстно желать, чтобы он никогда не лез в мою жизнь. Я буду любить его издалека. Если он позволит. Если разрешит своей собственности жить той жизнью, которую она выберет. Что-то мне подсказывало, что именно так у меня никогда не будет.
Я уверена, что Андрей понимает, сколько крови прольется, и вот здесь и начинался мой страх… Что я и кто я в сравнении с его семьей, которая из-за наших отношений будет под ударом? Я — та самая козырная карта, которую швыряют на стол, чтобы выиграть… И мне было жутко, что меня вот так тоже швырнут, когда возникнет эта необходимость.
А потом я успокаивалась, потому что приезжал Андрей и всегда мешал мне думать. Врывался в мои мысли бешеным ураганом и уносил в иную реальность. В нашу собственную. В мир, где я не была дочерью Ахмеда, а он не был тем, кто похитил дочь Нармузинова и держал ее под замком больше месяца.
Все эти дни я провела, как в сказке, рядом с ним. И каждое утро я просыпалась в объятиях того, о ком раньше не позволяла себе даже мечтать. За это время я словно взлетела в неведомый космос и парила там, у первобытного костра, за пределами Вселенной. Мы развели его вместе, и я не боялась, что скорее всего обуглюсь на нем до костей. Каждую ночь, засыпая у Андрея на груди, я вспоминала по минутам прошедший день. Записывала глубоко внутри, чтобы потом, когда все закончится, я могла бы "перечитывать" эти мгновения снова и снова. Перебирать их, касаться кончиками пальцев, отматывать назад, прокручивать вперед, окунаться в них с головой.
Никогда не думала, что он может быть таким… Да, вот оно это слово, то самое слово, которое я бросила ему в лицо в самолете, и оказалась неправа. Он настоящий. Он такой настоящий, что все остальные рядом с ним кажутся пластмассовыми куклами на шарнирах. Искусственными, блеклыми, серыми. Как я только могла считать, что он холодный, ледяной, да он самый настоящий вулкан. Торнадо. Опасное, огненное, разрушительное и непредсказуемое.
Я никогда в своей жизни столько не смеялась, как в эти дни. Мы зверски дурачились. Так дурачились, что у меня скулы от хохота сводило.
Играли в карты на желания, и я миллионы раз проигрывала под его наигранно зловещий хохот и приподнятую бровь. Он придумывал для меня изощренные наказания, а я с радостью их исполняла, а этот чертов Мефистофель издевался каждый раз, когда я в бешенстве швыряла в него карты и топала ногами от обиды.
— Ты спрятал карту, Воронов. Ты засунул ее в карман. Не лги. Ты нарочно меня дуришь.
— Это ты специально проигрываешь, мелкая. Тебе нравится исполнять мои желания, признавайся?
— Вы мухлюете, Ваша Светлость. Вы — шулер.
— Ну да, ну да. Конечно мухлюю. С блондинкой остается только мухлевать.
— Ах ты ж.
С кулаками на него, пока не подмял под себя, заводя руки за голову и сдирая зубами платье на груди вниз, чтобы обхватить губами сосок и заставить замолчать, выгибаясь навстречу со стоном.
— Шуле-е-е-ер.
— Ведьма.
— Ты — ненасытное животное.
— "Ваша Светлость"… Забыла?
— Ваша Светлость, вы озабоченный маньяк.
— Светлостям такое не говорят.
— А что им говорят?
— Им говорят, как хотят их ублажить.
— Еще чего.
— И еще исполнить все их прихоти. Да-а-а, вот так… раздвинь ножки и впусти меня.
— И не подумаю. Берите сами.
Резко перевернул на живот, притягивая за ягодицы к себе и врываясь в меня, как одержимый. Без раскачки и прелюдии, взбудораженный нашей перепалкой.
— Вот так? — рычит в ухо и кусает за затылок, надавливая на поясницу и заставляя прогнуться.
— Да-а-а-а…
— Ваша Светлость. Говори.
— Да-а-а-а, Ваша Светлость.
Он брал меня снова и снова. Везде, где можно и где нельзя. В машине, на постели и у двери, и в музее, в театре. Брал властно, иногда яростно, иногда очень нежно и долго, иногда только ласками доводил до безумия, до исступления.
Смотрела на его длинные пальцы и покрывалась румянцем, вспоминая, что он мог ими делать со мной. Когда мог и как мог.
— Смотри на сцену, девочка, и постарайся не стонать, — тихим шепотом на ухо во время концерта в Венской опере, и я чувствую, как скользит ладонью по внутренней стороне бедра, под шелк трусиков. Закусив губу, цепляясь за ручки сиденья, тяжело дыша и глядя на сцену, где оркестр играет Венский вальс.
— Тебя так сильно возбудила музыка, Александра? — отодвигает шелк в сторону и ласкает медленно, дразнит. То останавливается, то ускоряет движения. Под музыку. Заставляя впиваться в сиденье, кусать губы и сжимать колени.
Всхлипнуть, когда, подведя к точке невозврата, резко вошел пальцами внутрь и услышать его властный голос:
— Тшшш, маленькая, не так громко. Молча… Да-а-а-а, вот так. Молча.
И, закатив глаза, дернуться всем телом, когда накрыло оргазмом. Под взглядом его горящих темных глаз и аплодисменты публики.
Андрей отвернулся к сцене, улыбаясь уголком рта и облизывая пальцы, а потом, после концерта, осатанело врывался в меня на лестнице, за кулисами и гримерками, прижав к стене и подхватив под колени.
Мне не верилось, что это все происходит на самом деле. Все это сумасшествие, в бешеных дозах и количестве. То, как Андрей смотрел на меня… Никто и никогда раньше не смотрел именно так.
А ему словно было все интересно. Все, что меня касалось. Все, что я делала и делаю, и даже собираюсь сделать. Он мог позвонить мне днем, чтобы спросить об этом. Или узнать о моем настроении и когда я в последний раз сегодня улыбалась. Конечно же, в ту минуту, когда он об этом спрашивал. Я улыбалась каждый раз, когда думала о нем.
Он часто смотрел, как я ем, смеялся, и я замирала от блеска в его глазах, от звука голоса, от тихого или хриплого "Александра". Он клал кусочки еды мне в рот, слизывал с моих губ джем или варенье, а иногда соус. Я смеялась и пачкала ему лицо, чтобы потом жадными поцелуями поедать с него это безобразие, наслаждаясь самой нереальной близостью с ним. Ближе не бывает.
Когда мы летели в самолете, я подумала о том, что это конец. Должно же все когда-нибудь закончиться… Наверное, пришел этот день. А потом поняла, что нет… И завтра нет, и послезавтра. Он меня не отпускал.
И я начала верить. Может быть, напрасно. Но я была слишком счастлива, а счастье не признает диссонанса. Оно ослепительно в своей эгоистичной красоте, и ему плевать на последствия.