Автобус привёз меня в Кимры почти ночью. И вместо того, чтобы прикемарить на вокзале или снять до утра номер в гостинице, я пошёл, головою свесясь, в полном соответствии с заветами Сергея Александровича Есенина. Только кабак был незнакомым. И мужик, с которым мы туда направились прямо с автобуса, был знаком если и чуть лучше, то именно что чуть. Серёга, как он представился, влез на повороте у Максимцево. Сел через проход и как-то так вдруг артистично извлёк из внутреннего кармана «маленькую». Приложился — и расцвёл полнейшим счастьем на лице. Но на удивление не взбесил этим, а вызвал что-то вроде одобрения. Дескать: вот какой молодец, знает, чем спастись. Слово за слово, и я узнал всю небогатую событиями Серёгину жизнь не доезжая Кимр. Втайне от себя самого пугаясь того, что и про меня можно будет рассказать за полчаса от и до. Мы даже общих знакомых каких-то нашли, хоть я и не говорил об этом, и не упоминал случаев, при которых встречал тех, о ком попутчик сообщал, таинственно понизив голос. Намекая на причастность к «движняку», как у нас говорили. Но по нему было видно за версту, что врал и даже сам понимал, что врал безбожно и бездарно. В Кучино мы взяли ещё. И в кимрский кабак в ночи заявились вполне хрестоматийно, наперебой рассказывая что-то друг другу.
Знаками Вселенная украшала весь путь, от самого Тверского автовокзала. Проходя под знаком «Въезд запрещён», в простонародии именуемый «Кирпичом», я внезапно задумался, что он похож на греческую букву «тета». Её ещё называли чёрной тетой, когда она отмечала в документах гибель гладиаторов или легионеров. Или смертный приговор обвиняемому. В автобусе на зеркале водителя висел старомодный треугольный вымпел, на котором радостно улыбался пассажирам белый череп. А на мощном предплечье шофёра был наколот кинжал, тоже определившийся памятью, как один из символов смерти. А на рюкзачке студентки, севшей через два ряда впереди, был мотылёк, бражник. «Мёртвая голова» таких ещё называли.
Когда вышли в пункте назначения, слева стояли два чёрных тонированных Фольксвагена-фургона с одинаковыми надписями: «Ритуал». Улица имени пламенного русского насквозь революционера, Моисея Соломоновича Урицкого, председателя Петроградской ЧК, привела нас к заведению под названием «Аврора». Осатаневшая память тут же сообщила, что от брака Авроры и Астрея, согласно римской мифологии, народились все звёзды тёмного ночного небосклона. Одну из которых, яркую, утреннюю, звали Люцифером. Поэтому когда официантка с надписью «Аида» порекомендовала Пепперони Дьябло, я уже не удивился.
А вот когда Серёга уснул на столе — вдруг будто проснулся. И в очередной раз поразился себе самому. Не было у меня сроду привычки выпивать с посторонними. Тем более в общественном транспорте, а потом отправляться за «догоном» в какой-то шалман. Я оставил под недрогнувшей дланью Серёги три бумажки с пейзажами Ярославля и вышел.
Часы показывали, что Петля не попал ни во вчера, ни в сегодня. То есть технически было начало пятого утра, но когда вчерашний день вцеплялся в душу и память когтями, не желая оставлять, а в новом не было ничего определённого, различить сутки при взгляде на циферблат было сложно. Мороз и стылый мартовский ветер говорили, что Кимры мне не рады. Я не расстроился. Я им рад тоже не был.
Сон в изуверском дырявом железном креслице вокзала ситуацию не улучшил, как и моё настроение. Стало только хуже, потому что, как говорил Ницше, что не убивает Серёгу, может влёгкую грохнуть Петлю. Или не Ницше? Или там было про Юпитера и быка? Как бы то ни было, пробуждение ранним утром, когда на вокзал стали втягиваться отъезжающие в Москву, оказалось безрадостным полностью. Ни лица пассажиров, ни речь их, ни погода на улице, куда я выбрался, чтобы не видеть и не слышать вышеперечисленного, покоя душе не приносили. Я прогулялся по улице, кривой, как пугало, набрёл на круглосуточный магазинишко, где пополнил запасы. Хинкали вчера сожрал Серёга, облившись соком, не доезжая поворота на Ильинское. У неожиданно радушной, но какой-то странной, девушки в магазине удалось разжиться кипяточком, чтоб заварить чаю. Заварку я прихватил из офиса, справедливо полагая, что в возможном путешествии по просторам необъятной будет сложно найти хороший чай с бергамотом, который я так любил. Помнится, в школьные и университетские годы пивали и «Майский», и «со слоном», и много чего, включая собственноручно собранный и высушенный иван-чай. «Седой Граф», Эрл Грэй, от этого становился только лучше. Девушка с проколотыми бровью и ноздрями смотрела на меня так, будто ожидала, что я сейчас протяну руку, как в кино, героически дёрну подбородком и покровительственно прижмурю чуть глаза, будто говоря: «Я за тобой, детка. Как долго я тебя искал!». Но я просто заварил чаю литром кипятка и сказал: «Спасибо». Сказки, как и вера, вещь не только иррациональная, но и суровая.