А с номерами на них помог Славка. Цифры 696 и 969, 69-ый тверской «регион», и буквы, три «Анны». Они, по-моему, стоили почти столько же, сколько машины. Но денег я считать не любил, особенно в части того, что касалось семьи.
Отец прожил ещё целых полтора года. Свой пикап я продал. Ездил с тех пор на том, который остался от него, как память. И слишком часто слышал от жены, что сам такой же баран, как тот, что был там на капоте, потому что нормальный давно бы уже поменял эту рухлядь на что-то приличное. Я не спорил с ней. Я никогда с ней не спорил. И Додж возил меня по-прежнему, уже десятый год. Самому ему было двадцать два. Он на четыре года был старше Петьки, нашего сына.
Она была красивая, лёгкая, эмоциональная и яркая, моя Алина. Полная противоположность такому зануде, как я. Родом я из Тверской области, из тех мест, где между деревнями десятки километров лесов и болот, а до ближайшего приличного магазина — часа полтора-два на автобусе, если повезёт его дождаться.
Мы познакомились с Алинкой на одном из мероприятий, которые проводило моё агентство. Она была в составе танцевальной группы. Тогда это означало совершенно другое, не то, что в девяностых. Ну, я, по крайней мере, был в этом уверен. Или уверял сам себя. И как-то завертелось. И вертелось почти двадцать лет. Половина жизни, которую, наверное, можно было бы провести как-то иначе. Но я ни в истории, ни в личной жизни сослагательных наклонений не терпел. И бился до последнего: работа, заработок, бизнесы — всё это было не для меня. Для Алины и Петьки. И жили мы с ней последние года три вместе исключительно из-за той самой проклятой моей особенности — доводить любое дело до конца. Каким бы он ни был.
Я прошёл в комнату, глянул, но жены не увидел. Заглянул в другую, там тоже было пусто. Проходя мимо одной из ванных комнат, заметил, что дверь приоткрыта, словно кто-то только что вышел и не закрыл до конца. И пар внутри. Я бросил взгляд внутрь, и тот застыл вдруг, будто на гвоздь напоролся…
В голове мелькнуло: отец всегда говорил, что я слишком дотошный, слишком внимательный к деталям. «Штопаный рукав, — смеялся он, — вот глаз-алмаз у тебя, Мишка! Чего нету — и то видишь». Он был технологом в колхозе «Красный льновод» в Сукромнах, а потом его перевели в Бежецк, на льнокомбинат. «Штопаный рукав» была его любимая присказка. Вот только в собственном доме я не хотел ничего разглядывать. Не хотел знать.
Видеть то, чего нету, придумывать, я любил с детства. Об этом мне регулярно напоминала мама, с улыбкой рассказывавшая о том, как я в тихий час увёл целую группу детского сада в лесок за хилым штакетником в поисках Лешего. Ну, того здоровенного пня из мультика, который ещё с бабой Ягой ссорился и глуховат был. Про нахального домовёнка тогда раза три, кажется, за лето, показывали по телевизору, вот я и решил посмотреть на лесного хозяина вблизи. Уж больно места похожими показались. С годами способности к выдумке или, как теперь говорили, креативу стали только лучше. Но вот замечать вещи очевидные, оказывается, не помогали. Или я сам мешал им сильнее.
Алина стояла на кухне у раковины в домашнем халате.
— Ты чего дома? — спросила она, не оборачиваясь. — Ужинать будешь?
На второй фразе привычный суховато-усталый тон ей удался вполне. Но мой мозг будто бы продолжал на повторе прогонять первую. В которой ему что-то не нравилось. Вернее, он-то наверняка точно знал, что именно. И сильнее всего его раздражало то, что весь остальной Михаил Петрович Петелин опять «пошёл в отказ», отрицая очевидное и очеслышное.
Я потряс головой, будто надеясь унять его. И сел за стол. На котором была одна чашка с кофе. А напротив неё — кружок от второй. В чашке был чёрный. Алина никогда не пила без сливок. Память, тряси, не тряси, продолжала работать чётко, как в юности. Выдавая одну картинку за другой, заботливо подсвечивая даты. Много дат и много картинок. А под конец удивила, показав старый фильм с Брюсом Уиллисом. Один из моих самых любимых. Очень неожиданно.
— Миш, ты чего опять озяб? Я говорю, кушать будешь? — Алина повернулась от раковины ко мне. К лесу, так сказать, передом. «К лесу» потому, что в голове шумел именно он, тёмный ночной еловый лес. Предгрозовой.