— Это понятно. Первый шаг — самый страшный. Страх — механизм защиты у разумных. С одной стороны можно порадоваться тому, что ты разумен. А с другой — задуматься, почему страх управлят тобой, а не наоборот, — ответил он. Так и сказал: «управлят». Но я тогда уже не обращал внимания на его го́вор.
Домой я вернулся тем же самым Михаилом Петелиным. Две недели в заднице мира, почти без связи, с ежедневными тренировками по «физо», как говорил тренер, и ежевечерними посиделками у костра не сделали из меня другого человека. Но как-то удивительно «дособирали» ту мозаику, которую Миха Петля давно отчаялся собрать сам. А дома я решил дать ситуации последний шанс. Не знаю, зачем. Не могу объяснить, на что я надеялся. Что-то детское одержало верх, как давным-давно, когда хотелось зажмуриться или спрятаться под одеяло и переждать страшный момент в кино.
— Не торопись. Но и не медли сверх меры, — как настоящий мастер кунг-фу из Шаолиня, сказал мне на прощание марийский тренер-отшельник, мастер спорта международного класса по битью морд в нескольких дисциплинах. Научивший себя и успешно учивший теперь других стучать по голове не только снаружи, но и изнутри.
— А как я пойму, что пора? — спросил моими устами маленький Миша Петелин. Боявшийся досматривать плохое кино.
— А когда терпеть этого больше не сможешь, тогда и поймёшь, что пора. Главно, помни: никогда не поздно начинать движение. Пока ты можешь двигаться, пока ты живой — не поздно.
Да, «главно» тоже было сказано именно так. И мне по-прежнему было уже не важно. То, как были произнесены слова, не имело ни малейшего значения. Важным было только то, что я научился определять, когда говорил Ребёнок, когда Взрослый, а когда — Родитель. Ни за что бы не поверил, что теорию игр Эрика Берна мне объяснят в ночном лесу. Но что поделать, если за четыре десятка лет, проведённых в более комфортных условиях, я так и не удосужился понять очевидного.
И вот теперь, услышав «Ты сам во всём виноват» и всей душой согласившись с этим тезисом, я понял, что терпеть больше не могу. И прятаться под одеяло, за работу, в танки или сериалы, тоже больше не буду. Пару дней назад мы поговорили с Петькой. Я не был уверен в том, что он понял меня правильно. Потому что о том, как в данном случае правильно, и сам не имел ни малейшего представления. Но мне стало как-то легче после того разговора. И слов сына: «Если по-другому никак, если дальше будет только хуже, то ты прав, папа. Хотя и хреново, конечно, штопаный рукав». Фразу деда он говорил с интонацией оригинала, неотличимо. И похож был на моего отца в молодости очень. То, что внутренний Взрослый вдруг начал говорить со мной устами сына, того, кого я качал на руках, которому делал солдатиков и лошадок, покупал машинки на радиоуправлении, было неожиданно. Но тоже явно было одним из нужных, правильных шагов. Или стежков нити Судьбы на ткани мироздания.
— Виноват, точно. Мы вот как поступим, Алин, — я поднялся, прошёл через кухню и наклонился к дальнему нижнему шкафчику. Не обращая внимания на то, как дёрнулась и испуганно отшагнула в сторону жена. Хотя до неё было шага три.
Открыл дверцу, сдвинул в сторону стопки из пачек макарон и крупы, за которые она всегда меня стебала, дескать, что это за пережитки девяностых, эхо блокадного Ленинграда, к чему эти неприкосновенные запасы в наше время. По самое плечо просунул руку внутрь и вытащил коробку из-под какого-то импортного печенья, синюю, красивую, яркую. И достал из неё пистолет ТТ.
— Миша, не надо! Миша! — она прижала ладони к щекам. И теперь плакала не как клоун.
— Я не вижу третьего варианта, Алин. Терраса или шкаф. Но возле шкафа почти подсохла лужица воды, а перед выходом на террасу сухо. Поэтому если ты не признаешься сама, я прострелю шкаф. Трижды. Вдруг он там у тебя маленький.
Она что-то невнятно выла, сама себе зажимая рот, сидя бесформенной кучей в углу кухни. Длинные и не по возрасту стройные ноги, ухоженные, как и вся она целиком, смотрелись почему-то сломанными и потерянными швейными ножницами. Теми, что перерезали ту самую нить Судьбы. И сломались. Халат сбился набок, полотенце слетело с сухих волос. На которых были какие-то заколки. Я купил их ей в Сиенне, когда мы путешествовали по Италии лет пять назад. Муранское стекло, четыреста евро за комплект. Я наклонил голову поочерёдно к левому и правому плечу. Чтобы хруст в шее прогнал, прекратил этот скучный отчёт памяти: заколки — столько-то, машина — столько-то, абонемент в лучший фитнес города — столько-то.
Из жестяной нарядной коробочки появился магазин. И встал со знакомым, сдвоенным будто, щелчком на место в рукояти пистолета. Я повернулся к шкафу, он был между мной и дрожавшей в углу Алиной. Резким движением, как учили, отвёл до упора затвор и отпустил его. Он щёлкнул громче, чем магазин. Наверное, каждый мой ровесник слышал и знал эти звуки. На каком-то подсознательном, инстинктивном или рефлекторном уровне. Это как гул шершня или волчий вой в ночном лесу. Ожидать чего-то милого и доброго вслед за ними слишком легкомысленно. После щелчка затвора «Тульского Токарева» обязательно должен прозвучать выстрел. Или гундосое: «извини, очень быстро разбирают».