- Стой! - закричал старший группы надтреснутым голосом.
- Это мы, старшой! Свои! - трое его подчиненных возвращались пустыми, видимо не сумев догнать убегавших злоумышленников.
- Стрелял кто?
- Я стрелял, - сказал, казавшийся смущенным Сучков, - только разве попадешь тут... Больше для страху. Чтоб остановился.
- Увертливый он... Да, и темень, - подтвердил Рыжов, поправляя сползшую на лоб ушанку, бывшую ему великоватой.
- Не очень то они и гнались, - ясно прозвучал в голове лейтенанта чей-то язвительный голос, - этот стрелял вверх, сразу за ближайшим домом, а потом выжидали с напарником и даже успели покурить.
Старший группы досадливо мотнул головой, отгоняя дурацкое наваждение.
- А, что этот, переодетый котом?
В разговор вступил низенький Нигматуллин, со скуластым лицом и узкими глазами, - я за ним бежал... А он... Шмыгнул в сугроб и пропал.
- А этот татарин, - не отставал язвительный голос, - присел за сугробом у забора, да, так и просидел там все время. А, кот, кстати, настоящий.
Лейтенант с подозрением глянул на задержанного, не он ли чудесит?
Но клетчатый бандит равнодушно смотрел в сторону, не проявляя никакого интереса к разговору оперативников, и лишь дергал кончиком носа, пытаясь поправить свое сползающее одностеклышковое пенсне.
Глава двадцать шестая
2.5. Москва. Лубянка. Иисус из Назарета.
Хищные, любопытные, презрительные и равнодушные взгляды встретили человека, одетого, как гласит известная русская пословица - с миру по ниточке. На узковатых, для его роста, плечах просторно сидела старенькая, но чистая косоворотка с расшитым на груди то ли украинским, то ли белорусским орнаментом. Вероятно, ввиду стоявших сильных холодов, чья-то сердобольная душа пожертвовала ему, бывшую когда-то меховой, черную жилетку. От меха, впрочем, остались некие облезлые территории, обильно покрытые клочками шерсти неизвестного животного. Да и сам мех был, скорее, по меткому народному определению, рыбьим.
Синее галифе с выцветшими широкими красными лампасами было явно казачьим - об этом говорила и зауженная их верхняя часть. На ногах сидели, неопределимого уже цвета, донельзя растоптанные ботинки, к тому же, великоватые, отчего человеку приходилось постоянно шаркать ногами. Головного убора на нем не было. Не наблюдалось и какого-нибудь узелка с вещами.
Рыжеватая аккуратная бородка и длинные, потемневшие до каштановых, по причине отсутствия качественного мытья, волосы, выдавали в нем интеллигента, связанного, вероятно, с преподавательской деятельностью в учебных заведениях, причастных к искусству.
Неприятно скрежетнувший снаружи засов, окрашенной коричневой краской двери, показал, что прибывший определен новым постояльцем переполненной уже камеры, значившейся в тюремном реестре под номером 34.
Новичок застыл у входа, обводя камеру отрешенным взглядом, отыскивая им свободный уголок, где можно было бы пристроиться.
Однако существующие тюремные обычаи требовали, чтобы вновь прибывший представился по определенной форме, и тогда уже камера, а точнее - угловой камеры решали достоин ли он принятия в данное небольшое тюремное сообщество. И какое место ему определить, в соответствии с поведанными им заслугами - поближе к окну ли, к двери, или вовсе у накрытой крышкой параши, стоявшей в отдаленном углу камеры.
Новичок же продолжал молчать и водить по сторонам отсутствующим взором, не решаясь пока сделать шагов.
- Язык проглотил? - с угрозой прохрипел невысокий крепыш с нависшей над глазом лихой челкой на стриженой коротко голове.
Засученные руки его были сплошь покрыты синими наколками. В каждой камере имелся назначенный угловым "забойщик", который, при необходимости, по воровским правилам, умышленно создавал конфликтные ситуации и зачинал разборки. Крепыш с наколками исполнял именно эти функции. Он сделал три шага навстречу новичку и уже примеривался куда половчее нанести удар, чтобы сразу свалить на пол, не желавшего представиться строптивца и, тем самым заслужить одобрение сокамерников.
- Охолони, Перстень, - негромким голосом произнес, сидевший на шконке у самого окна, высокий широкоплечий, с покрытым неровными шрамами, мужественным лицом заключенный, - не трожь мужика.
- Дык я....
- Дык-дык, индык, - беззлобно передразнил его широкоплечий, - отойди к ... тебе говорю, - он витиевато и красиво выругался.
Он всматривался в прибывшего пристальным изучающим взглядом, постукивая по боксерскому, друг о друга здоровенными кулачищами. Старший камеры, по воровскому определению - угловой, в прошлом, и в самом деле, был боксером. И даже чемпионом Москвы в тяжелом весе, в середине двадцатых годов.
Но, как это часто бывает с успешными спортсменами, быстро втянулся в разгульную жизнь с ресторанами, женщинами и собутыльниками, и кончилась эта красивая жизнь, что так же, как правило, случается - плохо. В ресторане "Прага" в пьяной драке он убил какого-то заслуженного уркагана, повздорив с ним из-за того, чью заказанную песню будет исполнять кабацкий оркестрик.
Следствие признало убийство неосторожным, а суд, с учетом былых заслуг определил наказание в два с половиной года лишения свободы. На пересылке, по пути в лагерь, друганы убитого вора попытались отомстить ему за совершенное убийство. В завязавшейся схватке он "положил" еще двоих и одного серьезно искалечил. Нападавшие были вооружены арматурными заточками и, налицо, было состояние необходимой обороны, как настаивал ушлый адвокат. Но следствие, а за ним и суд, сочли, что бывший чемпион-тяжеловес допустил превышение пределов необходимой обороны, и он получил довесок в два года.
Освободившись досрочно, он познал все составляющие "бывшего". Друзей не осталось, все собутыльники разом от него отвернулись. Жилья не было, в период чемпионства он жил в хорошем общежитии. Перестали водиться и деньги. И пошло, как говорится, поехало.
Сначала "Боксер", такую кликуху он получил еще в первой отсидке, в одиночку совершил вооруженное ограбление специализированного магазина, торговавшего часами. Затем сколотил небольшую маневренную банду, грабившую посетителей дорогих ресторанов, а, иногда и поезда, отходившие в летний сезон в южном направлении.
Отсидка следовала за отсидкой. Вором в законе он не стал, но авторитет в воровской среде заслужил. На сходке, куда "Боксер" явиться не побоялся, ему простили убийство уркагана, справедливо сочтя его обстоятельства "бытовухой", где в споре победил сильнейший.
Его открытый независимый характер, справедливость в разборках и правиловках, непринятие поблажек администрации тюрем и лагерей и, конечно же, оставшиеся профессиональные навыки и недюжинная сила снискали уважение, как среди "законников", так и в кругу обычных блатных. И в камере он был верен себе, "держал порядок" и не давал никого, из содержащихся здесь, напрасно в обиду.
И сейчас "Боксер" смекнул, что новичком движет не какая-то неуемная гордыня, а, скорее всего, незнание "понятий" - воровских законов и обычаев. К этому приплюсовывался непоказушно отрешенный вид пришельца, свидетельствующий о серьезном духовном недомогании. Он еще раз пристально вгляделся в глаза пришедшего и пришел к определенному выводу.
- Не видишь - блаженный это, - укоризненно-угрожающий тон заставил "забойщика" поспешно отступить, - нельзя таких людей обижать, они и так....
Угловой не закончил предложение, призывно махнул рукой, приглашая рыжебородого человека подойти и козырнул, слышанной где-то в красивом прошлом, фразой, - он не от мира сего.
- За что сел?
Подошедший непонимающе глянул на спросившего, губы его шевельнулись, но никаких слов не сказали.
- Э-э-э, он, сдается и немой, к тому же, - старший по камере был несколько озадачен и прикидывал куда определить обиженного жизнью страдальца.
- Тут бу-дешь спать по-ка, - отчего-то, медленно, по слогам и очень громко, решил он, сопровождая свои слова тычком кулачища в сторону средней шконки на трехъярусных нарах, расположенных вдоль стены, у окна. Место, по тюремным понятиям, было хорошим.