Это явно был небольшой замок. Добротная каменная постройка, с бойницами вместо окон и лабиринтом переходов. Сколько всего этажей пока не знаю, но три мы уже прошли. Чистые полы, нет никаких запахов или паутины, гобелены на стенах чистые и аккуратные, без проеденных плешей. Магические светильники через каждые восемь шагов. Замок дарил ощущение уюта и защищенности, и я сразу же влюбилась в него.
Трапезная же оказалась внизу, на первом этаже. Что логично – недалеко от кухни. Паж лет двенадцати услужливо открыл передо мной тяжелые двери, и я прошла внутрь.
Большая прямоугольная зала с камином, рогами и головами на стенах и гобеленами. И нормальными окнами. В центре длинный стол на четырнадцать персон, но занятыми оказались всего три места.
Во главе стола сидел, надо полагать, отец. Импозантный мужчина слегка за тридцать, темные волосы, светлые глаза. По левую руку от него сидела женщина. Светловолосая, зеленоглазая, стройная, лет двадцати пяти. По правую, через место, сидела младшая копия отца. Большего рассмотреть не успела, потому что сосредоточилась на выражении лиц родителей.
Матушка не смогла полностью удержать лицо, продемонстрировав мне брезгливую складку в уголках губ. Она была не рада меня видеть, а в глазах выражалось привычное отвращение. Что же, здесь все ясно окончательно, хотя поведение и реплики слуг вряд ли поддавались превратному толкованию.
Отец меня видеть был рад, но уже с раннего утра можно было заметить признаки усталости на его лице, и такого же привычного смирения, будто он заранее знал, что сейчас произойдет и готовился стойко перетерпеть это. Не вмешиваясь.
Предположительно дядька широко улыбнулся явно любимой племяннице и подскочил с места, намереваясь встречать и ухаживать – отодвинул стул.
- Доброе утро, и прощу прощения, что вынудила вас ожидать меня. – Проговорила я, двигаясь к приготовленному для меня месту напротив матери.
- Ничего дочь, ты вовремя.
Стул вместе со мной придвинули к столу, а ухмыляющийся дядька сел на свое место. Мать, явно сдерживая злобную реплику, позвонила в колокольчик, и слуги стали заносить еду.
Я смотрела на матушку, и не могла уразуметь: что должен был совершить маленький ребенок, чтобы заслужить такую жгучую ненависть и презрение от родившей его женщины.
Матушка оказалась очень красивой женщиной. Тонкий стан и осиная талия, неплохой бюст. Нежная, слегка золотистая, кожа, явно ухоженная. Лицо привлекает внимание: медовые брови вразлет, зеленые изумруды глаз среди пушистых ресниц, глубокий карминно-розовый цвет сочных губ, скулы, чуть тронутые румянцем. Густой водопад золотых волос. И пусть у меня был чуть более острый отцовский подбородок, да его же голубые глаза, я будто напротив отражения сидела.
В ее движениях проглядывалась прирожденная грация, за которой хотелось следить, не отрывая взгляда. Каждый жест был плавен и дополнял ее образ трепетной лани.
К сожалению, всем этим ты очаровывался лишь до времени, как внимательней разглядишь ее мимику и эмоции. Допускаю, что все присутствующие уже ознакомлены с ее стервозным характером, а потому она позволяет себе некоторые вольности. Чужие наверняка обманываются.
Интересно было бы разузнать, какой она была в девичестве, и чем польстили отца, чтобы он выбрал ее.
Этот мужчина производит приятное впечатление. Глядя на него трудно предположить, что он смог обмануться ее образом. Хотя, если мне семь, а матушке примерно двадцать пять, то замуж она выходила в семнадцать-восемнадцать, а отцу было около двадцати пяти. Красивая девушка, мечты об идеальной семейной жизни, а получил войну в своем доме. Может она все-таки мачеха, просто все называют ее матерью?
«…мерзавка вновь уставилась на меня! Необучаемая, вздорная, наглая дрянь, а не ребенок. Скорее бы уехать и не видеть это ненавистное место целый сезон!»
Я отвела взгляд. Лучше бы не пыталась, право слово. Такое ощущение, что на меня ведро помоев вылили. Не зная предыстории, мне сложно было оценивать мотивы такого поведения, но вряд ли они абсолютно беспочвенны.
И все же… Я ведь ребенок. Пренатальный период не проходит бесследно, и после рождения между матерью и ребенком остается эмоциональная пуповина, которая заставляет тянуться друг другу. Что могло произойти, если она совсем исчезла? Ни один член семьи не выглядит так, будто перенес тяжелое горе.