Похоже, Шелест никогда не читал Никколо Макиавелли. Впрочем, не читали его и те, кто обвиняет Петра Ефимовича за его участие в заговоре против Хрущева и резкую смену политического вектора в октябре 1964 года. О какой «добропорядочности» можно говорить пришедшему в большую политику? Об умении лавировать или идти «против течения», если есть основания – да. Об умении искать и менять союзников (поскольку в политике иначе нельзя) – да. О мастерстве в борьбе за статусы и ресурсы – да. Но о добропорядочности и морали…
Как уже отмечалось, Брежнев постепенно убрал с политической авансцены практически всех, кто сыграл значительную роль в свержении Хрущева и обеспечении его прихода к власти. Нет сомнений, что рано или поздно он «достал» бы и Шелеста. Но так сложилось, что Петр Ефимович, руководствуясь как раз этическими, а не прагматическими мотивами, достаточно рано подставил себя под удар. В декабре 1966 года он был в служебной поездке в Тернопольской области. Поздно ночью к нему на прием напросился начальник областного управления КГБ Иван Ступак. Поговорили о сложности обстановки в области, а потом Ступак рассказал, что недавно с целью проверки работы областного управления из Москвы приезжала большая группа работников союзного КГБ. Сами москвичи затеяли разговор о Брежневе, характеризуя его крайне отрицательно. Говорили, что новый лидер – интриган, способностями не блещет, что к власти пришел с помощью не глупых, но доверчивых людей, хозяйства страны не знает, никогда на самостоятельной хозяйственной работе не был, что он бабник, пьяница и развратник. А далее Ступак передал такие слова москвичей: «Самое горькое и печальное, что он при помощи интриг, подхалимов и льстецов, приемов демагогии может долго продержаться у власти, а это кроме огромного вреда для народа, нашей партии, ничего не даст».
Как теперь хорошо известно, московские чекисты поставили очень точный диагноз руководителю страны, а оценка перспективы оказалась пророческой. Кстати, в сентябре 1971 года сам Шелест (не с чьей-то подачи) сделает такую запись об охоте в Завидово под Москвой: «На охоте были Брежнев, Подгорный, Гречко, Машеров, наезжали Полянский и Демичев. Много говорили обо всем, меньше всего о делах. Много пили… После первого дня охоты, вечером, когда за столом изрядно выпили, Брежнев пригласил к столу какую-то девку – все время лизался с ней и буквально распустил слюни, а затем исчез с ней на всю ночь. На второй день охоты Брежнев взял к себе в лодку свою ночную спутницу. Подобные «эксперименты» он повторял каждый раз, на любой охоте».
Но для Шелеста встала проблема: что делать, сообщать ли о разговоре со Ступаком в Москву? Для начала он попросил того изложить все письменно. Ступак заколебался, но к утру письмо принес. Шелест позвонил в Москву Николаю Подгорному и сказал, что хочет доложить лично Брежневу. Подгорный ответил: «Смотри сам, как поступить, но имей в виду – тебя могут неправильно понять». А как поступать, если имеешь дело с чекистом? А вдруг он первым сообщит своему начальству о том, что говорили о Брежневе, и о том, что первый секретарь ЦК был проинформирован?
8 декабря 1966 года Брежнев прислал за Шелестом самолет в Киев. Стало ясно, что Подгорный уже сообщил шефу о неприятных отзывах… В общем, рассказал Шелест Брежневу о том, как трактуют нового партийного лидера в Москве. Рассказал, намереваясь сделать «как лучше», но получилось «как всегда». Слушая, Брежнев очень переживал, изменился в лице, даже растерялся, спросил только, знает ли еще кто-то о письме. Знал только Подгорный. «Я, – напишет потом Шелест, – неоднократно подвергал сомнению свой поступок, что сообщил и передал письмо Брежневу. Вскоре мой честный, добрый «жест» начал в какой-то степени сказываться. Исподволь началось отчуждение и охлаждение отношений, и оно все больше нарастало».
Тем не менее надо честно признать: в стратегическом плане Петр Шелест за все время пребывания на посту первого секретаря не выступил против ни одной из брежневских «инициатив», включая и агрессию в Чехословакии в 1968 году. Вообще в вопросах внешней политики Шелест исповедовал, как выразился один из исследователей, «ориентацию на жесткую линию».
Виталий Петрович Шелест вспоминал об отце: «Запад в плане политическом – империализм и т. д. – он, конечно, не принимал». Чехословакия не была для Шелеста Западом в полном смысле слова, но он хорошо помнил пример Венгрии 1956 года. Там тоже сначала пытались искать компромисс, договариваться, а потом коммунистов просто начали вешать на столбах. Поэтому Шелест был за то, чтобы в Чехословацкой компартии, переживавшей в 1968 году кризис и раскол, руководили не такие ненадежные, с его точки зрения, люди, как Александр Дубчек.
Шелест принимал участие в нескольких совещаниях руководителей социалистических стран, посвященных чехословацкому кризису. Более того, Брежнев поручил Шелесту специальную миссию по формированию нового правительства Чехословакии. В июле 1968 года он, по настоянию Брежнева, вылетел в Венгрию, где в Будапеште встретился с Яношем Кадаром, возглавлявшим Венгерскую социалистическую рабочую партию. Потом отправился на озеро Балатон для встречи с Василем Биляком, на которого Москва сделала политическую ставку. Они проговорили с 23 часов до 5-ти утра и их беседа была тщательно записана. Шелест предлагал Биляку написать письмо руководству СССР от имени группы просоветских деятелей Компартии Чехословакии с просьбой о помощи.
21 июля 1968 года в Москве Шелест доложил обо всех переговорах Брежневу. Они выпили по рюмке коньяка, и Брежнев сказал: «Ты, Петро, настоящий друг и товарищ». А на Политбюро ЦК КПСС, где Шелест также докладывал о своей миссии, ему и возглавлявшему после Владимира Семичастного КГБ СССР Юрию Андропову поручили организовать встречу с чехословацкими руководителями. Шелест и Андропов предложили это сделать на пограничной железнодорожной станции Чиерна-над-Тиссой.
Перед встречей, как вспоминал Александр Ляшко, у него состоялся тревожный разговор с Шелестом о событиях в Чехословакии. Ляшко тогда спросил Петра Ефимовича, каково его личное мнение по поводу возможных действий Советского Союза относительно чехословацких оппозиционеров. «Мой собеседник резко повернул голову ко мне и, глядя прямо в глаза, выпалил:
– Надо прихлопнуть и все.
– Как прихлопнуть?.. – переспросил я, недоумевая.
– А вот так! Что не понимаете?»
29 июля 1968 года такая встреча с участием Леонида Брежнева и Александра Дубчека состоялась. «Выступление Дубчека, – вспоминал Петр Ефимович, – было очень острым, носило наступательный характер и произвело на всех нас, членов советской делегации, удручающее впечатление, вызвав особую тревогу… Все дело идет к разрыву Чехословакии с соцстранами. Задуматься было над чем… Брежнев после выступления Дубчека буквально изменился в лице – растерялся, посинел, а на следующий день заболел и слег».
Брежнев, таким образом, не был на второй части совещания 30 июля, оставив вместо себя Михаила Суслова. На этом заседании выступал и Шелест. Он резко критиковал политику Александра Дубчека. «Мое выступление, – вспоминал Петр Ефимович, – произвело сильное впечатление, вызвало даже какую-то растерянность среди чехословаков и явилось для них неожиданным. Дубчек сразу же после моего выступления взял слово и заявил, что моя речь имеет тон обвинения КПЧ». После этого Суслов даже предлагал извиниться перед чехами, но Шелест категорически отказался.