Своеобразными координаторами процессов искоренения инакомыслия были именно партийные органы, действовавшие в тесном контакте с созданным по постановлению ЦК КПСС от 17 июня 1967 года Пятым управлением КГБ при Совете Министров СССР и соответствующие пятые управления-отделы в тогдашних территориальных органах государственной безопасности. Чекисты активно занимались «профилактикой» граждан. Этот термин на самом деле означал шантаж и запугивание людей возможными последствиями в случае, если они не будут проявлять лояльность к власти. В число «последствий» включалась и возможная уголовная ответственность. Все это делалось с ведома и санкции партийных комитетов, как огня боявшихся тех или иных проявлений «украинского национализма».
Вроде бы все говорило о том, что Петр Шелест – убежденный коммунист, человек системы. Но именно система начала жестко и последовательно критиковать его, обвинив в конце концов в политических и идеологических ошибках. Что же именно Шелесту вменяли в вину и почему?
Глава 3
«Состав преступления»
Среди историков и политологов утвердилась точка зрения, что Петр Шелест способствовал некоторым хозяйственным реформам с целью большей автономизации Украины или «контролируемого украинского автономизма», поддерживал ограниченную «украинизацию». На самом деле шелестовская политическая линия базировалась на своеобразной двойной лояльности – общесоюзной и республиканской, постоянном маневрировании между двумя политическими дискурсами – централизаторским и антицентрализаторским. Шелест упрямо рассылал в центральные московские инстанции письма, в которых требовал в принципе простых вещей: поддержания конституционных прав Украины как суверенной республики в рамках СССР.
Например, 29 марта 1967 года Шелест делает запись о том, что после заседания Политбюро ЦК КПСС в Москве он с Леонидом Брежневым обсуждал вопросы промышленности, строительства, транспорта, социальные проблемы: «Я ему высказал свои соображения, что для поднятия на должный уровень всех тех вопросов надо больше дать инициативы на места, союзным республикам, снять многие «центропробки». Он на эти предложения реагировал с кислой миной, упирал на то, что нельзя терять власть центра, – так мы ни к чему и не пришли, остались в натянутых отношениях».
Сохранилось много разного рода записок Шелеста в московские центральные организации, в первую очередь к ЦК КПСС, в которых он прямо и четко выражал свою позицию прежде всего в хозяйственных вопросах, критиковал центральные управленческие (хозяйственные) структуры.
Бывшие работники аппарата ЦК Компартии Украины вспоминали, что Шелесту весьма не нравилось выражение «республиканская партийная организация». По его мнению, это как бы подчеркивало, что Компартия Украины по сути является местным филиалом КПСС. Так, собственно, и было, поскольку с лета 1918 года (то есть с момента основания) КПУ существовала на правах областной организации союзной структуры. Даже при приеме в партию в заявлении писали о просьбе принять в ряды КПСС, а не в ряды Компартии Украины. Тем не менее Шелест предпочитал официальное название, звучавшее, с его точки зрения, более независимо – Коммунистическая партия Украины.
Начав работать под руководством Леонида Брежнева, Шелест довольно быстро начал прозревать и понимать, кого он вместе с другими антихрущевскими заговорщиками привел к власти. Интриги, демагогия, мстительность, актерство, любовь к славе и наградам и в то же время трусость – все эти и другие негативные брежневские черты стали вызывать у Шелеста тревогу. Он переговорил с Николаем Подгорным, который предупредил: «Не будь слишком откровенным с Брежневым». Как вспоминал сам Петр Ефимович, после этого разговора он как бы действительно «закрылся», но потом характер его опять проявился и он высказывал собственное мнение вместо того, чтобы Брежневу поддакивать.
Член ЦК КП Украины Яков Погребняк вспоминал, что однажды стал свидетелем телефонного разговора Шелеста и Брежнева. Это случилось в 1971 году, и генсек настаивал на необходимости сдачи какого-то количества дополнительного хлеба. Диалог шел на повышенных тонах, Шелест отбивался, утверждая, что Украина не может сдать такого количества хлеба, – останется крайне мало кормов для животноводства, снизятся заготовки мяса и молока. В конце разговора он воскликнул: «Что бы вы мне ни говорили, Леонид Ильич, но этого делать я не буду». На том конце провода сразу же положили трубку. Шелест некоторое время сидел молча, а потом сказал: «Этого все равно нельзя делать, пусть они думают обо мне, что хотят».
Первый гром грянул уже в сентябре 1965 года. Перед этим, в августе, Шелест отослал в ЦК КПСС записку по вопросам внешней торговли. Записка была небольшой по объему. Суть ее сводилась к тому, что во время пребывания делегации Украинской ССР на различных международных конференциях и сессиях ООН представители ряда развивающихся и капиталистических стран неоднократно поднимали вопрос о возможности организации непосредственной торговли с Советской Украиной. Почему? Потому что у них не решены формальные вопросы о торговле с СССР, а потому приходится торговать через нейтральные страны, что сопряжено с большими затруднениями, тогда как торговля через Украинскую ССР, как члена ООН, устраняла бы эти трудности.
Шелест подчеркивал, что в общем плане внешней торговли Советского Союза вопрос об организации непосредственных внешнеэкономических связей Украины с зарубежными странами заслуживает внимания: «За последние годы неизмеримо возрос международный авторитет Советской Украины как суверенной державы, являющейся членом-учредителем ООН и участником многочисленных международных организаций. Советская Украина занимает видное место в мировом промышленном производстве и является одним из крупнейших поставщиков экспортируемых Советским Союзом товаров, однако возможности республики для развития внешней торговли страны используются не полностью».
В связи с этим Шелест предлагал рассмотреть вопрос об усовершенствовании организационных форм внешней торговли с тем, чтобы упорядочить, сделать более четким и организованным «выход наших товаров на внешний рынок, используя любые благоприятные условия для экономически выгодной нам торговли. Этому могло бы способствовать привлечение к более активному участию в организации внешней торговли правительств союзных республик».
В принципе – записка как записка. Но, приехав 2 сентября 1965 года в Москву на заседание Президиума ЦК КПСС, Петр Ефимович вдруг ощутил, что называется, могильный холод от своих коллег, почувствовал, что назревает нечто неприятное. И действительно, после заседания Леонид Брежнев вдруг предложил еще задержаться и заслушать вопрос о записке Шелеста по вопросам внешней торговли. И тут началось. Александр Шелепин, Михаил Суслов, Петр Демичев, Алексей Косыгин обрушились на Шелеста, обвинили его в незрелости, неосмотрительности, в том, что его записку могут использовать классовые враги, что она искажает ленинские принципы внешней торговли. Постепенно вопрос начал смещаться в сторону «неблагополучности» всей ситуации на Украине, к тому, что там есть проявления местничества, что не ведется надлежащая борьба с проявлениями буржуазного национализма, что плохо поставлена идеологическая работа и пропаганда дружбы народов.
Петр Ефимович начал понимать, что дело плохо. Когда московские вожди договорились до того, что на Украине слишком почитают Тараса Шевченко, слишком много говорят по-украински, много радиотрансляций на украинском языке и даже вывески магазинов и названия улиц написаны по-украински, – вот тогда он не выдержал. Шелест выступил очень резко, отвергая обвинения, дал отповедь Шелепину, предлагавшему сделать оргвыводы, собрав пленум ЦК Компартии Украины. Очень резко выступал Николай Подгорный, которому приписали какое-то особое кураторство над Украиной, поскольку он был оттуда выходцем и довольно тесно контактировал с Петром Ефимовичем. Брежнев, естественно, смягчил напряжение, хотя через два месяца все-таки было формально принято решение, осуждавшее записку Шелеста как политически неправильную. То есть в Москве начал накапливаться, концентрироваться антишелестовский негатив. Особенно плохо было то, что к этому оказался причастен брежневский «серый кардинал» – Михаил Суслов, консервативный и злопамятный, «человек в футляре», как его называли.