Вскоре случился еще один характерный эпизод, о котором вспоминал Шелест: «Мы долгое время обращались в Госплан, чтобы нам выделили 10–15 тысяч тонн металла для ремонта оборудования цехов металлургических заводов. Не выделяют – пишут госплановские чиновники, что нет. Тогда мы с И. П. Казанцом, главой Совета Министров Украины, крутили-крутили и решили так: давай дадим директорам предприятий, министру черной металлургии УССР задание – пусть все то, что они вырабатывают сверх плана, возьмут себе. Точнее, мы властью правительства Украины отдаем им те излишки для ремонта цехов. Так и сделали. И это Шелепин назвал местничеством, разбазариванием государственного имущества. Я снова возмутился и ответил, что это не местничество, а разумная государственная инициатива – ведь металлурги все делали сверх плана. Мы же с Казанцом себе той стали не взяли для строительства дач, лимузинов и т. п. Украина дает свыше 52 процентов всего металла страны, а сама не имеет чем ремонтировать лопнувшие ковши, перегоревшие секции батарей. Металлургам недостает металла. Это же стыдно! А кроме того, и опасно – а если авария, если остановится производство? С кого спросят – с госплановского столоначальника или с нас?»
Понятно, что на фоне постепенно нараставшего брежневского централизма, унификаторской линии такую активность Шелеста достаточно легко можно было признать «опасной». Но в своих выступлениях, а также в многочисленных записках в руководящие органы он отстаивал не «национализм», а права Украины.
Кстати, после упомянутой шелестовской инициативы Ивана Казанца забрали «на повышение» в Москву, на должность союзного министра черной металлургии, то есть лишили должности председателя Совета Министров УССР. Все это стало следствием специальной записки Александра Шелепина, обвинявшего украинское руководство в местничестве. Пройдет время, и Шелест напишет: «Шелепин в этом эпизоде был Брежневым использован как орудие, ибо впоследствии он сам попал в опалу и был безо всякого повода освобожден от работы и обязанностей члена Политбюро ЦК, но это уже другой заход по «расстановке» кадров – убрать всех товарищей, кто активно помогал Брежневу прийти к власти и кто представлял мало-мальскую для него опасность…»
Вообще следует заметить, что Петр Ефимович занял пост «первого коммуниста» Украины в весьма непростое время. Именно тогда хрущевская политическая «оттепель» пробудила к активности «шестидесятников», украинских интеллектуалов, преимущественно литераторов, которые начали с критики сталинского режима (а потом запротестовали против попыток ресталинизации), противостояли руссификаторским тенденциям в национально-культурной сфере. Эту линию, в частности, представляли писатели Лина Костенко, Василь Симоненко, Василь Стус, Иван Драч, Микола Винграновский, Евген Гуцало; литературные критики Иван Дзюба, Иван Свитлычный, Евген Сверстюк; публицисты Валентин Мороз, Вячеслав Чорновил, Михайло Осадчий; художники Опанас Заливаха, Алла Горская и многие другие.
В 1960 году в Киеве возник клуб творческой молодежи «Современник» (формально под эгидой городского комитета комсомола), участники которого стремились легально обсуждать наболевшие проблемы. Возглавил этот клуб молодой тогда режиссер Лесь Танюк. При клубе были организованы секции кино, театральная, писательская, художественная. На проводившихся литературных вечерах, собиравших полные залы, читали стихи Василя Симоненко, Ивана Драча, Лины Костенко, Миколы Винграновского. Пока деятельность клуба носила преимущественно культурнический характер, власть его терпела. Ситуацию изменили поэты и критики Иван Свитлычный, Евген Сверстюк, художники Алла Горская, Людмила Семыкина, Виктор Зарецкий, Опанас Заливаха и другие деятели искусства. Благодаря им деятельность клуба приобрела новое содержание – общественное. Кроме того, в работе клуба принимали участие негуманитарии – математик Нина Вирченко, медики Ярослав Геврич, Любомир Пыриг, физик Алексей Ситенко и другие. На литературно-художественных вечерах из небытия начали как бы возвращаться имена Леся Курбаса, Миколы Кулиша, других деятелей украинского национального возрождения 1920—1930-х годов. Были проведены вечера памяти Владимира Маяковского (тогда прочитали его стихотворение «Долг Украине»), Ивана Франко. Подобные клубы начали возникать и в других регионах Украины. Осенью 1962 года при киевском клубе создали комиссию для проверки слухов о массовых захоронениях жертв коммунистических репрессий в предместье Киева – возле поселка Быковня (факт захоронений официально будет признан лишь в горбачевскую «перестройку»). С 1962 года власть начала ограничивать деятельность клуба, а в 1965-м он был и вовсе ликвидирован.
С начала 1960-х годов ежегодно в день, когда тело Тараса Шевченко было перевезено на Украину, около памятника поэту рядом с «красным корпусом» Киевского университета, в самом центре Киева, проходили несанкционированные собрания. В феврале 1963 года на уже упомянутой конференции по вопросам культуры украинского языка в Киевском государственном университете ее участники обращали внимание на недостатки языковой политики, однако властные структуры не захотели прислушаться к тому, о чем говорилось.
Эти и другие факторы стимулировали распространение неподцензурной литературы, так называемого «самиздата», а также проведение акций протеста. В ответ на это в августе – сентябре 1965 года состоялись первые массовые аресты украинских диссидентов. И вот эти аресты породили для Петра Ефимовича новую череду неприятностей. Именно тогда молодой литературный критик-нонконформист Иван Дзюба прислал на имя Шелеста и Щербицкого свой памфлет под названием «Интернационализм или русификация?». Еще один экземпляр был послан в адрес Александра Твардовского, главного редактора журнала «Новый мир» (это издание в то время оставалось оплотом советской либеральной интеллигенции).
Пройдет время, и в январе 1972 года Дзюба пояснит сотрудникам КГБ УССР, что его памфлет был призван доказать, что аресты не могут быть методом решения наболевших проблем в вопросах украинской культуры, языковой ситуации. Дзюба писал, что «ощущалась общая потребность какого-то «разъяснения», какого-то выступления в этом деле. Официальные круги молчали. Среди тех, кто во многом не соглашался с официальной национальной политикой, не нашлось кому выступить откровенно, принципиально и во всю широту вопроса. Тогда пришлось взяться за это дело мне».
Готовя свой текст, Иван Дзюба сделал своими союзниками не кого-нибудь, а тех, кого в СССР обожествляли, кому поклонялись, – «классиков марксизма-ленинизма». Он свободно оперировал их высказываниями, ссылался на их труды, а также достаточно профессионально использовал другие источники – стенограммы партийных съездов периода коммунистической политики «коренизации»/«украинизации» (кстати, в то время эти понятия отсутствовали в общественном лексиконе, их просто «вычеркнули» из историко-политического дискурса), постановления партии и правительства, публикации тогдашних руководителей, статистику, публицистику, литературные произведения.