Городу угрожала и другая природная стихия – наводнения. Петербург был построен на уровне моря, и когда вода в Неве поднималась выше пяти футов, город затапливало. В 1706 году Петр писал Меншикову: «Третьего дни ветром сюда такую воду нагнало, какой, сказывают, не бывало. У меня в хоромах была сверх полу 21 дюйм, а по городу и на другой стороне свободно ездили на лодках, однако же не долго держалося – меньше трех часов».
Царь со смехом вспоминал, что многим пришлось спасаться на крышах домов и деревьях, но был доволен тем, что, хотя вода и поднялась высоко, большого ущерба причинено не было. В 1711 году английский резидент писал: «Ночью девятого числа с юго-запада, со стороны моря поднялся такой сильный ветер, что весь город затопило водой. Многие люди были захвачены врасплох и могли бы потонуть, если бы их не разбудил колокольный звон и они не спаслись на крышах. Большая часть их имущества и скота погибла». Почти каждую осень Нева выходила из берегов, погреба затоплялись и запасы продуктов приходили в негодность. Бревна и доски во множестве уносились водой, а вылавливать строительный материал и присваивать его запрещалось под страхом смертной казни. В ноябре 1721 года сильный юго-западный ветер повернул реку вспять так, что двухмачтовую шхуну пронесло по улицам и прибило к стене дома. «Ущерб невозможно описать словами, – доносил в Париж французский посланник, – едва ли можно сыскать хоть один дом, который не пострадал. Потери оценивают в два, а то и три миллиона рублей. [Но] царь, подобно Филиппу Испанскому [после гибели Непобедимой армады], являет истинное величие души своим спокойствием».
Даже по прошествии пятнадцати лет после основания города, когда вдоль набережных Невы вырастали величественные дворцы, а выписанные из Франции садовники разбивали регулярные, правильной геометрической формы цветники, повседневная жизнь в Петербурге оставалась, по словам одного иностранца, «опасной и неустроенной, как в полевом лагере». Беда заключалась в том, что эта земля попросту не могла сама себя прокормить. Невская губа с ее обширными водными пространствами, лесами и болотами была скудна на урожаи; в дождливые годы, бывало, хлеб гнил на корню прежде, чем его успевали сжать. Выручали дары природы: изобилие земляники, черники и грибов, которые солили и мариновали, приготовляя отменную закуску. Охотились на зайцев, ради сухого жесткого мяса, а также на диких уток и гусей. Реки и озера кишели рыбой, но, к досаде иностранцев, свежую рыбу купить было трудно: русские предпочитали ее солить или вялить. Но все, что приносила земля, леса и воды, не спасло бы Петербург от голода, если бы не было постоянного подвоза провизии извне. В сухие летние месяцы тысячи подвод тащились из Новгорода и даже из Москвы, доставляя в город продукты; в зимнее время подвоз продолжался по замерзшим руслам рек. Если по какой-то причине доставка продовольствия тормозилась, цены немедленно взлетали и в Петербурге, и во всей округе, поскольку город снабжал провизией пригороды, а не наоборот.
Петербург окружала тянувшаяся до самого горизонта поросль чахлых берез, тонких сосен и скрывавших болота кустарников; если путник отваживался сойти с дороги, он рисковал заблудиться. На прогалинах, к которым вели неприметные тропки, встречались редкие хутора. В лесных зарослях водились волки и медведи. Медведи были менее опасны: летом они находили обильный прокорм, а зимой впадали в спячку. Зато волков можно было встретить круглый год, зимой они сбивались в стаи по тридцать – сорок голов. Случалось, что голод вынуждал их забираться на хутора, задирать собак, нападать на лошадей и даже на людей. В 1714 году нападению волков подверглись два солдата, которые несли караул у Литейного двора: одного разорвали в клочья и съели на месте, другой, раненый, уполз, но вскоре скончался. В 1715 году волки среди бела дня загрызли женщину на Васильевском острове, неподалеку от дворца князя Меншикова.
Неудивительно, что мало кто из русских решался селиться в этих сырых, пустынных, опасных местах. К этому времени здесь стало совсем безлюдно – войны и чума свели на нет коренное финское население. Петр раздавал земли дворянам и офицерам, и те перевозили из глубины России свои семейства и целые деревни крепостных крестьян. Простые люди, оторванные от родной почвы, вынужденные покинуть живописные холмы и луга Подмосковья, страдали, но переносили все безропотно. «Поразительно, с какой покорностью и терпением сносят эти тяготы люди как высокого, так и низкого звания, – писал Вебер. – Простые люди говорят, что жизнь для них вообще тяжелая ноша. Лютеранский пастор поведал мне о своем разговоре с русскими крестьянами: он спрашивал их о вере – ведомо ли им, что надобно делать, дабы обрести вечное спасение; но они даже не уверены, что вообще смогут попасть на небеса, ибо вечное блаженство, как они считают, уготовано лишь царю да великим боярам».