– Теперь знаешь, – заключает Руслан, берясь за ручку двери.
Дважды щелкает, закрываясь, дверной замок.
Я прижимаю похолодевшие ладони к горящему лицу и изо всех сил стараюсь не плакать.
В детстве, когда я лежала в больницах и мне бывало особенно больно, все говорили, что нужно просто потерпеть.
Называли меня смелой и храброй девочкой, хвалили, когда мне удавалось не зареветь на перевязках.
Ожоги заживали медленнее, чем нужно, пересаженная кожа отторгалась, а ослабленное бесконечными операциями сердце билось неровно и слабо.
Мама как-то упомянула, что оно даже останавливалось и меня чуть было не «теряли».
Этих остановок я, конечно, не помнила, да и проведенное по больницам время с возрастом отодвигалось все дальше и дальше, размывая особенно болезненные воспоминания в расплывчатые пятна – бесформенные, но с оттенком горечи и полузабытого страха.
Побежденного, но оставившего след.
Как делают самые правдоподобные из самых кошмарных снов.
Так вот, я сильная, смелая и умею не плакать.
К ужину я спускаюсь в сиреневых мишках. И босиком.
Вместо желанных кроссовок Руслан заказал мне белые текстильные кеды на резиновой подошве. Очень удобные, но не по коврам же их носить.
Замок в этот раз отпирает Азат. Брови его удивленно ползут вверх, рот растягивается в улыбке.
– Чибэр, – шепчет он, поднимая вверх большой палец.
По-татарски это значит «красавица».
Посторонившись в дверях, он пропускает меня вперед. Специально, чтобы попялиться на мишек еще и сзади.
В коридоре я резко останавливаюсь, поворачиваюсь к нему. Так и есть, шел на расстоянии. Разглядывал.
– Я не помню, куда идти.
– Я провожу, – подскакивает Азат.
Теперь мы идем рядом.
Сейчас еще и Руслан что-нибудь скажет.
Небось специально выбрал пижамы в обтяжку на заднице. Сама виновата. Нужно было в списке указать на пару размеров больше.
В следующий раз непременно накину сверху халат.
Но Руслан, скользнув по нам безразличными серыми глазами, отворачивается к окну.
Он сидит на том же месте, что и в обед, только теперь перед ним вместо кружки кофе – тарелка.
Азат испаряется.
Я снимаю крышку с ближайшей кастрюли. Рис. В другой – рыба. Накладываю себе побольше.
– Все подошло?
Руслан вертит в руке вилку.
– Да, – отвечаю с набитым ртом. – Спасибо.
Мне действительно идет красное, и я прекрасно об этом знаю.
Но никогда, даже в самых страшных снах, я не купила бы себе кружевное белье таких пошлых оттенков. Да и вообще: я не люблю кружево на голой коже.
Оно натирает, а потом все зудит и чешется.
Однако комплекты, которые заказал для меня Руслан, оказываются совсем другими. Они практически не ощущаются на теле.
Таким и должен быть настоящий, качественный шелк.
Я не знаю всех британских логотипов, но желтые пакеты из «Сэлфриджес» ни с чем не спутаешь.
А когда Хавьер подарил Джессике очень похожий комплект от «Ла Перла», она прыгала до потолка и благодарила Пресвятую Богородицу Асунсьон за такого щедрого бойфренда.
Все это страшно дорого.
Непонятно, с чего Руслану тратить на меня такие деньги. Я не смогу расплатиться с ним за эти тряпки.
Деньги у меня еще остались, но я не собираюсь тратить их на… на это.
А вообще – я, конечно, сглупила. Надо было не пижамки просить, а широкие джинсы с футболками. А еще лучше – толстовку оверсайз.
Но Руслан меня либо злит, либо пугает, а когда я рассержена или боюсь – не могу соображать, как следует. И туплю.
Вот и сейчас.
Он ест, не отрываясь от лежащего на столе телефона. Хмурится, что-то листая.
Иногда поднимает руку, прочесывая назад гладкую косую челку. Она сваливается ему на глаза и явно мешает. Руслан бездумно повторяет жест, и я отмечаю, какие ровные и длинные у него пальцы.