– Держи. – Он стаскивает с запястья тяжелые часы на браслете из желтого металла.
– Что вы, зачем! – отшатываюсь я.
– Опять дуришь. Деньги понадобятся – продашь. Это хорошие часики. А не понадобятся – на память оставишь. Все, давай. – Он неловко хлопает меня лапищей по плечу. – Эркину привет.
Через несколько дней я лечу из Казани в Новосибирск.
Но задерживаюсь там ненадолго.
Сначала – восстанавливаю паспорт, взамен якобы потерянного в поезде. Затем – остальные утраченные документы.
Тете Любе я ничего не рассказываю. Красочно вру, что потеряла телефон, заболела, а потом – еще и под машину попала. Но удачно, отделалась лишь синяками по всему телу.
Выписавшись из ее квартиры, я снова возвращаюсь в Казань.
Там беру себе новое имя. И новую фамилию. У меня уже была отцовская, Сашина, мамина. Пусть теперь будет бабушкина. И отчество – по деду.
Там же, в Казани, с помощью Эркина Аделевича, я опять меняю паспорт и все остальное.
И там же с ужасом понимаю, что беременна.
Заканчивается август, мой самый нелюбимый, проклятый месяц.
И с ним – заканчивается еще одна моя старая жизнь.
Глава 47
ТЕПЕРЬ
Теперь я больше не преподаватель курсов английского языка, а учительница английского в обычной школе.
Наша Сосновка, объединенная с соседними поселками, нынче называется Сосновским районом города, а школа – та самая, в которой мне так и не довелось поучиться – из начальной превратилась в среднюю.
Вот уже почти три года я езжу в нее шесть дней в неделю – всего пять остановок на автобусе от дома.
У меня большая нагрузка, и меня ценят без всяких дополнительных дипломов и сертификатов. Я даже не ходила в декрет – начала вести уроки уже через месяц после родов.
Агата Николаевна не захотела перебираться ко мне и потому приходит каждое утро, чтобы присматривать за моим сыном, пока я не вернусь с работы. Иногда она забирает его к себе – в дом на другой стороне улицы.
Его стены выкрашены ярко-голубой краской, а наличники – ярко-белой, и Агата Николаевна тщательно следит за тем, чтобы краска не облупилась.
Стоит ей заподозрить, что та начинает отслаиваться, Агата Николаевна в срочном порядке вызывает своего сына, Вильгельма Марковича, и тот немедленно нанимает бригаду местных маляров.
Под его руководством краску обновляют, а заодно проходятся и по моему домику, за которым Агата Николаевна честно и по-немецки дотошно следила все эти годы.
Вообще-то, Вильгельм Маркович – директор нашей школы, но в присутствии мамы всегда тушуется, как мальчишка.
Поначалу я опасалась, что строгая Агата Николаевна, так же всю жизнь проработавшая в школе, примется нас сватать, однако она, со свойственной ей прямотой и строгостью, сообщила, что ее сын – закоренелый холостяк и семью заводить не собирается.
Я очень обрадовалась. Агата Николаевна, завидев мою радость, – тоже.
Мы чудесно поладили, а мой малыш считает ее своей бабушкой.
В школе женский коллектив, все мои детские друзья давно разъехались, а новых знакомств я стараюсь не заводить.
Если кто-то спрашивает про тяжелые мужские часы на браслете из желтого металла, которые я ношу не снимая, я делаю грустное лицо и убедительно вру, что это не золото, а просто память о моем покойном муже.
И нет, я ни от кого не скрываюсь, просто еще в роддоме, впервые заглянув в синие глаза своего сына, я решила: в этой жизни, в этом мире, в нашей семье, нас будет двое.
До тех пор, пока он не создаст себе свой собственный мир и собственную семью.
И, может быть, захочет купить квартиру в большом шумном городе – чего так и не сделала я. Не захотела.
Каждый день я прихожу из школы, и мы остаемся вдвоем. И нам больше никто не нужен.
По воскресеньям мы всегда дома. Я потихоньку заканчиваю ремонт в бывшей маминой комнате, а мой сын – помогает, чем может.
Он, хоть еще и не очень твердо стоит на ногах, невероятно старается, до боли знакомо хмуря темные брови вразлет.