А я хочу перестать падать, лететь, ударяться о лед.
Ощущать разрывающие меня волчьи зубы, ходящий во мне поршень, перемалывающие мое тело мельничные жернова.
И пожар. Рожденное чужими драконами пламя, сжигающее меня изнутри прямо сейчас.
Я давно передумала шлифовать свои келоиды, и оно осталось во мне, живет, готовое вспыхнуть в любой момент.
Кого я только пыталась обмануть? Неужели себя?
– Уходи.
– Лена, открой. Впусти меня.
– Я не Лена.
Этим огнем, этим пламенем, жаром – вымораживается нутро. Остается лишь стыд, одиночество и тоска.
Но теперь, когда я больше не одна, я никого не пущу в нашу с Шамилем жизнь.
Пусть серый волк убирается обратно в лес. Под холодное британское небо.
– Извини. Аля. Аля, прости.
– Я все давно простила, убирайся и больше не приходи.
Я давно не Лена и давно научилась врать.
На самом деле – невозможно простить черный стеклянный взгляд, кровь на бедрах и на спине, собственную смерть от руки того, кого любила.
Невозможно. Нельзя.
Но тебе я об этом не расскажу.
– Аля… У тебя ребенок. Мой?
– Мой! Я звоню в полицию.
– Подожди! – У него дрожит голос, у меня дрожат руки. – Не открывай, если не хочешь. Давай просто поговорим.
Дождь обрушивается с новой силой. Как хорошо, что прошлым летом я переложила на крыльце крышу. Она точно не упадет.
– Я не открою. И нам не о чем говорить.
Я опускаюсь на пол и сижу, прислонившись к двери виском.
В нем стучит кровь, в груди стучит сердце, в дверь стучит отец моего ребенка. А за дверью – грохочет вода. И гром.
– Послушай…
– Не хочу я ничего слушать!
– Клянусь, я ничего не знал. Я вообще ничего не помню… Кроме тебя. Я не хотел уезжать, просился обратно в больницу, даже убежал один раз. Но Марсель сказал, что ты умерла.
Вот как. Что ж, спасибо, дядя Марсель. Только я не умирала. Вернее, умирала, но не тогда, позже. А тогда – скончалась от ожогов какая-то вымышленная Ольга.
– И ты поверил?
– Лена, мне было пять лет! Конечно, поверил.
– Я не Лена. И не Ольга.
– Прости. Аля. Я свел татуировку… Алечка, ну открой.
– Как ты меня нашел?
– Шамиль оставил мне… информацию. Пакет документов. Я давно знаю, что ты здесь. И соседний участок – все еще мой.
– Ты за мной следил?
– Нет. То есть да. Нет. Я не знаю, как объяснить. Я не хочу тебя терять.
Как ни странно, у меня вырывается смешок. Я прикрываю ладонью рот – а она мокрая. Это не дождь, который буйствует снаружи. Это слезы. Я плачу. Вот это да!
Последний раз я плакала, когда родился мой сын и оказался полностью здоров. Тогда и плакала. От счастья.
Ведь пьяное зачатие – страшная вещь.
– Нельзя потерять то, чего нет. Между нами ничего не было и быть не может.
– Было, – упрямо говорит он. – Было, Аля, было. Я хочу все исправить.
– Да? – Я снова смеюсь. – А как же твоя жена?
– Да не женился я! Открой, пожалуйста, я тебе все расскажу.
– Что ты мне расскажешь? Про Ольгу, которая умерла от ожогов? Я была Еленой, но бабушка называла меня Алена, а мама – Алей. Не было никакой Ольги.
– Ну прости меня! Я не знал, я верил Марселю. Он сказал, тебя звали Оля. Я сначала помнил, что Аля, но потом… У меня амнезия. Как тебе объяснить? Все сливается. Я вроде что-то помню, но все неправильно. У тебя были синие глаза.
– Нет. Серые, как у тебя.
– И волосы были белые.
– Нет. Они выгорали на солнце. Как и твои. Господи, Руслан, ну зачем ты сюда приехал? Что тебе от меня нужно?! Ты разбудишь ребенка. Уходи, прошу тебя.
– Я никуда не уйду. Буду сидеть здесь, пока ты не откроешь. Я знаю, что ужасно с тобой поступил… Но я не такой, клянусь тебе. Ты же не знаешь, какой я на самом деле. Я больше тебя не обижу. Аля, ну пожалуйста, Алечка. Поговори со мной.