Удар грома заглушает его последние слова. Я прислушиваюсь к тишине в доме – все в порядке, Шамиль не проснулся.
А я, кажется, знаю, почему приехал Руслан.
– Я знаю, где ваша флешка, ваш электронный ключ, я вспомнила.
Медленно, хватаясь обеими руками за дверь, я поднимаюсь на ноги. Телефон остается лежать на полу, рядом с перцовым баллончиком.
– Видишь ли, в «Эль Кадехо» мне выдали форменный фартук. Там на животе был такой большой карман… Наверное, Теофило сунул ключ туда, когда мы с ним столкнулись. А я сунула этот фартук в дыру в твоем подвале, чтобы заткнуть... В общем, под кроватью. Там у тебя, наверное, мыши. Или крысы. Я их немного боюсь.
– Аля! – Теперь смеется Руслан, негромко и горько. – Мой дом в Бирмингеме сгорел три года назад. Да они взломали копии записей Теофило и без ключа. Марипосу полиция застрелила в Париже, вы с ней просто были похожи, поэтому Веласкес… Да неважно все это! Важно, что я приехал и хочу остаться с тобой. С вами. Открой, я кое-что тебе привез… Твой диплом с курсов. Ты сдала экзамены, а потом вроде как попала в больницу. Что-то с ногой… Короче, не знаю, как Тевес это провернул, но диплом официально выдали твоему представителю. Он у меня.
– Мне ничего от тебя не нужно. Я больше не хочу тебя видеть. Уходи.
Мы долго молчим.
Дом дрожит от ударов грома, я дрожу… должно быть, от страха.
А вдруг он и вправду… уйдет?
– Ладно, – устало роняет Руслан. – Пусть будет, как ты хочешь. Больше не увидишь.
И уходит.
Уходит!
Уходит!!!
С той стороны двери не остается ничего, кроме ночной грозы.
А с этой – я снова сижу на полу и рыдаю в голос, не боясь даже разбудить нашего с Русланом сына.
Выплакавшись до икоты, встаю и прислушиваюсь.
Шамиль спит. А мне необходим свежий воздух. Хотя бы глоток, пусть и под непрекращающимся дождем. Он как будто даже стал сильнее.
Я бесшумно отпираю дверь и… утыкаюсь в широкое, мокрое, твердое.
Меня обхватывают чужие руки. Тоже твердые. И тоже мокрые.
Несмотря на заложенный от рыданий нос, я как будто чувствую запах табака и пряного древесного парфюма. Различаю хвою, но там еще несколько каких-то оттенков.
Моя щека прижимается к обтянутой тонким хлопком груди, а висок царапает железная молния расстегнутой куртки.
Мокрая ткань, мокрые волосы, мокрая кожа, мокрые губы.
А еще – у Руслана колотится сердце.
Не размеренно и не гулко, а заполошно, отчаянно, быстро – так же, как колотилось двадцать один год назад, когда я, заходясь в кашле то ли от простуды, то ли от плывущего по комнате сизого дыма, вытянула его за тонкие руки из-под кровати и прижала к себе.
Гром разрывает небо над нашими головами. И мне кажется, что очередная молния ударяет меня прямо в сердце.
Лед исчезает. Тает. Я открываю глаза в совсем новую жизнь. В этот раз – по-настоящему.
– Что у тебя за шрам?
Морду черного дракона на виске Руслана пересекает тонкая белая линия. Тянется через всю щеку, почти до подбородка. Дракон больше не щерится – он улыбается. Едва заметно, робко. С надеждой.
И, кстати, длинная косая челка исчезла. Никаких девичьих ободков.
– Подарок на прощанье. От дяди. Мой отец не бросал мою мать… Его убрали по приказу ее брата… Марселя. Я узнал об этом после того, как убили Шамиля.
Мой бедный Шамиль Аделевич. Я так и знала…
Значит, все же бывает, что злые волки загрызают медведя.
«Где сейчас Марсель?» – хочу спросить я. Но боюсь, очень-очень боюсь.
Впрочем, Руслан всегда умел читать мои мысли, пусть и не всегда правильно.
– Марселя тоже больше нет. Он сгорел в моем доме. Умер. И я для них всех – тоже умер. Понимаешь?
Я понимаю, все понимаю. И не желаю знать, где и как Руслан провел последние три года.
Главное – что все оставшиеся годы он проведет рядом со мной.
– Осталось фамилию поменять. – Он целует меня в макушку. – На мамину. Или на твою. Если позволишь.
В ответ на это я громко икаю. А потом запрокидываю голову к его удивленному лицу и разражаюсь хриплым от плача смехом.
Руслан подхватывает меня на руки, толкает ногой прикрывшуюся дверь, переступает порог нашего с его сыном дома.