Глеб плохо скрывает свое раздражение. Или даже ненависть. Не столько ко мне, сколько к своей жизни.
И, похоже, не понимает, насколько это видно. Время от времени он едва заметно передергивает плечами, словно пытаясь с них что-то сбросить.
Груз. Постоянных цифр, постоянной лжи, постоянной необходимости поддерживать видимость благополучия и уверенности в себе.
У меня это получается лучше. Я умею улыбаться, когда мне тяжело.
К концу разговора мне даже становится его немного жаль.
– Но почему? – лепечет он. – Но зачем?
Я его понимаю: он теряет жирненького клиента.
А меня он никогда не поймет.
Я не просто закрываю счет у розовощекого брокера Глеба.
Я закрываю свои счета с кареглазым Сашей.
Остается разобраться с письмом, о котором упоминала тетя Люба.
Оно адресовано не маме, а напрямую мне, поэтому получить его как часть наследства не удается.
Неужели мне тоже придется лететь в Питер?
Можно было бы отсканировать все бумаги и провернуть нотариальную депортацию, однако никто не имеет права вскрывать дяди Сашин конверт без моего присутствия.
А разбрасываться доверенностями я опасаюсь.
Если уж Саша так поступил с мамой, кому в этом мире вообще можно верить?
Да, приходится лететь в Питер.
Останавливаться у тех самых знакомых тети Любы.
Ловить на себе любопытные взгляды, выслушивать миллионы соболезнований.
– Бедная девочка! – кудахчет надо мной пухлая тетя Нина. – Твоя мамочка тебя очень любила. А Люба столько про тебя рассказывала, столько рассказывала!
С Любой они когда-то вместе учились на юридическом.
Сейчас болтливая тетя Люба – юрисконсульт в новосибирской поликлинике, а тетя Нина – скучающая жена военного прокурора в Санкт-Петербурге.
Хотя я бы на ее месте не скучала.
У нее на самом деле очень бурная светская жизнь. И ужасно много энергии.
Которую бездетная тетя Нина радостно вкладывает в меня.
Мы много ходим по магазинам, обновляем мой гардероб.
Тетя Нина дарит мне гигантских размеров чемодан.
Навещаем каких-то ее высококультурных друзей – довольно пожилых и потрясающе пафосных.
Они презентуют мне стопки книг со стихами собственного сочинения.
Еще мы целый день блуждаем по залам Эрмитажа, а вечер проводим на концерте симфонического оркестра в Екатерининском собрании.
После концерта мы отправляемся за кулисы, где седовласый дирижер, влажно исцеловав нам обеим ручки и щечки, преподносит мне двухтомник своих воспоминаний, с витиеватым автографом.
Мы обедаем в кафешках и ресторанах, посещаем обзорные экскурсии и просто гуляем по городу.
С тетей Ниной интересно, однако я – совсем как розовощекий брокер Глеб, или как-то так – никак не могу сбросить со своих плеч незримый, но тяжкий груз.
Мне не нравится Питер. Все время мерещится, что я нахожусь тут по ошибке, занимаю чье-то чужое место.
Ведь где-то здесь – может быть, прямо рядом – живет и ходит похожая на Сашу девушка чуть младше меня по возрасту.
Она и ее мама Галя – тоже вполне себе живая – носят такую же, как у меня, фамилию, и отчество у этой безымянной девушки такое же, и воспоминания о папе – громком, большом и теплом – у нас с ней, скорее всего, тоже совпадают.
И глаза у нее – папины, карие.
И все эти две недели я не в состоянии отделаться от ощущения, что наши пути вот-вот пересекутся.
Накануне моего отъезда тетя Нина робко предлагает побывать на кладбище, однако я напрочь отказываюсь.
И не потому что боюсь встретить там Сашину вдову или дочь.
А потому что не готова снова увидеть Сашу. Даже таким. Мертвым, с датами. На фотографии, которая наверняка есть на памятнике, придавившем его могилу.
Я хочу поскорее уехать.
Улететь из этого сырого чужого города, в котором мне нет и не будет места.